Его слова изумили Лэа. Впервые она увидела перед собой не могучего и сильного воина с холодным прищуром стальных глаз, а усталого человека с сеткой глубоких морщин, залегших вокруг глаз и губ.
– Я устал, Лэа. Я хочу отдохнуть. Уйти на покой, подальше от шума и тревог. Я возглавляю эту школу очень давно. Так давно, что помню молодого и полного сил Анджея.
Старик вновь открыл свои прозрачные серые глаза, внимательно прислушиваясь к словам Кэнда.
– Я ведь его приемник, Лэа. Со времен возникновения Элатеи у Логи Анджа было всего два верховных масэтра. Анджей. И я.
– Но кто будет…
– Верховным? – улыбнулся Кэнд. – Я не должен этого говорить, у всех равные права. Но все прекрасно понимают, что следующим будет Аллив.
Лэа выдавила слабую улыбку.
– Я все равно сделаю это одна, – решилась она. – Как думаете, могу я попросить Радуглу, чтобы в Соллос меня доставил Рэнди?
– А Кэррим?
– Чертовски не хочется втягивать во все это юного принца. Если с ним что-нибудь случится, ее величество Алэтана, да осияет ее лунный свет, мне голову оторвет.
– Это верно, – хмыкнул Хэддэн. – Алэ всегда была чересчур вспыльчива. Особенно для королевы. Особенно ее возраста.
Наемник обошел Лэа и грубо, но по-дружески, похлопал ее по спине.
– Значит, от моей помощи ты отказалась.
Лэа вскинула голову, ее брови взметнулись вверх.
– Да. Не пойми меня превратно, но я должна сделать это одна.
– Одна так одна, – пожал плечами Хэддэн. – Навязываться не буду.
– Лэа, ты уверена в своем решении? – с тревогой спросил масэтр.
– Я всегда уверена в своих решениях… – слабо улыбнулась девушка.
– Тогда идем… – масэтр обнял ее за плечи. – Нас ждут.
Их, и правда, ждали. Веселье было в самом разгаре. До чуткого слуха Лэа донеслось веселое пение.
– Кажется, Кэррим времени даром не терял… – рассмеялась она, узнав звонкий голос принца.
Передний двор замка опустел: все забились внутрь, послушать пение принца.
Лэа не пришлось протискиваться сквозь толпу: она шла за масэтром Кэндом, и кадеты сами расступались, давая ему дорогу.
Она с грустью подумала, что ей никогда бы не добиться такой преданности и любви.
Кэррим закончил петь, откашлялся, промочил горло золотистой медовухой и хитро посмотрел на Лэа взглядом золотисто-медовых глаз.
– А следующая песня… – принц тряхнул черно-фиолетовой головой, отбрасывая волосы со лба. – Посвящается Лэа ун Лайт. Наемнице. Той, которую я чту больше всех…
Лэа хотела нахмуриться, крикнуть Кэрриму, что он несет чушь, разозлиться, развернуться на каблуках и убежать, но что-то во взгляде принца не дало ей это сделать.
Кэррим смотрел на нее с обожанием. С таким неподдельным восторгом, каким очень юные дети провожают закованных в сталь воинов.
Он ее боготворил? Мечтал быть похожим на нее?
Кэррим, Кэррим… как же ты заблуждаешься! Лэа поджала губы, услышав нежное пение принца:
Асент, что стоит на морском берегу,
Где ветер волною ловит волну,
Где краше девицы, чем солнечный свет,
Где золотом, вишней алеет рассвет.
Жила там когда-то девчонка одна,
В таверне хозяйство вела до темна,
Весною цветы собирала в полях,
И не было страха в лучистых глазах…
Но боли и страха вкусила сполна,
Она ведь девчонкой всего лишь была.
Убийца-наемник встал на пути,
И пала сестра от жестокой руки.
Таир, что жила лишь четыре годка,
И младшей сестрою Лэа была.
Стрелой запрещенной малышку сразил,
И ей же девчонке лицо разрубил.
Оставил в таверне одну умирать…
Ему ведь было на все наплевать!
Но жрицы, что Лэа чудесно спасли,
Ярость ее не смогли отвести.
Девчонка хотела вернуть все сполна,
Она в этом мире осталась одна!
Ярость и ненависть, боль со слезами,
Она бесполезно глушила ночами.
И злоба слепая в душе поднималась,
Ведь все, что в жизни теперь ей осталось,
Наемнику, Джеру, за все отплатить,
Чтоб раны в душе своей залечить.
Ей было тогда четырнадцать лет,
Но слаще, чем кровью, отмщения нет…
Лэа не слышала дальше. Она задыхалась. Пение принца было слишком живым, слишком реалистичным…
Стрела летит, вонзается прямо в спину ребенка, пронзает его насквозь, изо рта выплескивается кровь, глаза распахиваются в немом удивлении…
Стоп, хватит!
Лэа зажмурилась, пытаясь скрыть набежавшие слезы. Яростно утерлась рукавом, метнулась обратно на улицу.
Почему он пел такую песню? Почему ее жизнь стала достоянием всей Элатеи? Почему каждый, кто ее знает и не знает, смеет указывать и учить, выражать свое идиотское мнение, которое для нее ничего не значит!
Она быстрыми шагами пересекла двор, чуть ли не бегом кинулась вниз по узкой тропинке возле крепостной стены.
Не нужно ей, чтобы про нее сочиняли песни! Не надо превозносить выше всех и кричать, что она великий воин.
Она ведь совсем не этого хотела, нет! Все это было для Человека в Волчьей Маске. Для Джера! Если бы он не убил ее сестру, если бы ее родители остались живы, все было бы по-другому!
Сколько раз она мысленно возвращалась в тот злополучный день, когда Джер переступил порог е таверны – известно лишь Эаллон.
Но прошлое не вернешь. И теперь смерть ее маленькой сестренки становится тем, что каждый может услышать, хлопая глазами и раскрывая от удивления рот, а потом показывая на нее пальцем.
