Арфалах ушёл. С ним вместе ушли четыре богатые горожанки. Им не терпелось всем рассказать, каким теперь стало лицо Роксаны и что с нею происходит. Боярыня Светозара вышла из своего угла и села за столик. К ней присоединились её подруги. Они уставились на Роксану. Роксана крепко спала, свистя своим тонким носом. Трепетный огонёк свечи бросал слабый свет на её лицо. Оно было страшным, неузнаваемым. Постояв, Агарь отправилась поглядеть, чем занят Лелюк. И настала ночь.
Никто в Новгороде не спал этой ночью. Предполагая, что египтянка умрёт, многие бояре и некоторые купцы решили к ней не наведываться. К чему было лишний раз без всякой необходимости выставлять себя в дурном свете перед Малушей? Принять за истинную монету их примирение на пиру мог только глупец. И сама Малуша, узнав о страшном событии, заявила гонцу, что она, мол, чувствует себя ещё хуже, так что пускай Роксана сама её навещает. Но прочие новгородцы буквально со всех сторон устремились к терему Светозары и обступили его в тихом ожидании новостей. Протиснуться в терем было нельзя – в нём столпились те, кто прибежал сразу. Эта осада терема продолжалась бы до утра, если бы на месте событий не появились три решительных человека – Ульмир, Демьян и Ратмир. Они вошли в терем. Куда они могли не войти? Переговорив с боярыней и взглянув на Роксану, они сказали собравшимся, что больная чувствует себя лучше, что она спит и будет спокойно спать до утра. Этим троим людям все новгородцы полностью доверяли. Они немедленно разошлись. Около распахнутых ворот терема разместились только две дюжины кузнецов и плотников, превосходно вооружённых и очень тепло одетых. Не сомневаясь в том, что против Роксаны составлен заговор, работяги Новгорода решили не оставлять её без охраны ни днём, ни ночью.
Лицо Роксаны внушило трём храбрецам настоящий трепет. Четырём сплетницам было проще. Они уже крепко выпили. И они сидели рядом с Роксаной, слушая её бред. Еле шевеля языком, она беспорядочно вспоминала всю свою жизнь. Такое нельзя было пропустить!
Ульмир, Демьян и Ратмир сели пить вино в другой комнате. Им пора было обсудить обстановку в городе, потому что она внушала тревогу. На середине стола горела свеча. Бочонок с вином стоял на полу. Пили из ковшей, помалу, не чокаясь, словно это были уже поминки.
– Она отравлена, – заявил Ульмир, отведав вино и сказав, что это кислятина, – и Топтыга тоже отравлен. Их отравил Арфалах.
– Это не докажешь, – сказал Ратмир, – а без доказательств мы ничего с ним не сделаем. Его слишком все уважают.
– Запросто сделаем, – возразил Демьян, – уж слишком всё очевидно. В Новгороде, конечно, есть дураки, но их не так много.
– И что тебе очевидно?
– То, что Малуша сдружилась с ним. Он – сириец, а госпожа Роксана всегда стояла сирийцам поперёк горла. Ты это знаешь. И Святослав это знает.
– Ну, предположим, – пожал плечами Ратмир, – вы что, предлагаете поднять город против Малуши? Она ведь спелась с этим сирийцем! Боюсь, что князь это не одобрит.
– Пускай он сам с нею разбирается, – раздражённо сказал Ульмир, – а мы предлагаем больше не подпускать к Роксане сирийца.
– Я его сам отсюда спроважу, как только он подойдёт! Ну, а что ещё? Говорите прямо.
– А разве мы хоть когда-нибудь говорили криво? – пожал плечами Ульмир. Прислушавшись к тишине за окном и переглянувшись с Демьяном, он продолжал, – надо объяснить Святославу, что если он не накажет врагов Роксаны, мы не удержим Новгород. Полтораста тысяч людей будут с топорами отстаивать свою правду.
– Какую правду, Ульмир?
– Свою, новгородскую! Госпожа Роксана – у нас в гостях. Малуша считает себя хозяйкой. Первая нам мила, а вторая – нет.
– Такая же правда и у меня, – кивнул головой Ратмир. Они втроём выпили – воин, кузнец и плотник.
Настала полночь. Над Новгородом стояла луна. Было очень тихо по всему городу. Даже буйные завсегдатаи кабаков пили за Роксану, помня о том, что ей сейчас плохо. И им от этого было горестно. Даже самые неуёмные уличные певцы шли из кабаков домой молча. Какое может быть пение, если в небе меркнет звезда, глядя на которую забываешь про всё на свете? Как это было страшно! Как грустно! Своя, особенная печаль терзала той ночью всех нехороших девушек Новгорода. Ещё бы! Они наведывались к Роксане чаще, чем добры молодцы, и хлестали с нею вино ночи напролёт, и даже сама боярыня Светозара при египтянке не смела глядеть на них свысока! Роксана была им самой лучшей подругой.
Из спальни вышла Таисья. Она была босиком. Молоденькая вдова сняла свои башмачки с высокими звонкими каблучками, чтоб не тревожить больную.
– Она всё зовёт его, – сказала Таисья трём собеседникам, безотрадно глядевшим на огонёк восковой свечи. Они встрепенулись, услышав слова красавицы.
– Бредит? Зовёт своего Рагдая? – спросил Ульмир.
– А кто её знает, кого она там зовёт! Говорит: «Приди, свет моих очей!» И руки протягивает к нему. Не знаю, к кому. Пытается приподняться.
– Она, наверное, видит Бога, – предположил Ратмир.
