Он накладывает мне на рану новую повязку, обматывает бинт вокруг ноги и осторожно кладёт её обратно на пол.
Я свободно выдыхаю, когда мне больше не приходится чувствовать его колено.
– Так лучше? – спрашивает Гай.
– Да, намного. – Я слабо улыбаюсь. – Спасибо.
Он встаёт, снова возвращаясь на кухню и открывая холодильник. Я слышу его голос:
– Я совсем не умею готовить, но мы можем заказать что-нибудь на дом, если ты голодна.
– Мы можем попробовать приготовить что-нибудь вместе, – предлагаю я.
Он закрывает холодильник и смотрит на меня через всю комнату с удивлением.
– Не боишься того, что я спалю весь дом? – улыбается он.
Я хватаюсь за очередную редкую возможность увидеть его красивую улыбку с ямочками на щеках.
– Обещаю всё контролировать, – отвечаю я. – Если, конечно, не спалим его случайно вместе, потому что я тоже не умею готовить.
Гай коротко смеётся.
– Думаю, готовкой займёмся как-нибудь в следующий раз, – говорит он. – Сейчас тебе лучше не совершать лишних движений.
– Буду валяться и ничем не заниматься?
– Да. Тебе ведь нравится.
Я смеюсь, потому что он чертовски прав.
Гай садится на диван рядом со мной снова, потом хватает пульт и включает электрический камин под большим плазменным телевизором. Гостиная вмиг заполняется приятным теплом, словно кто-то зажёг настоящий костёр.
– Замёрзла? – спрашивает Гай, касаясь кончика моего заледеневшего носа. – Замёрзла. Я принесу тебе плед.
Я хватаю его за руку прежде, чем он делает шаг в сторону ступенек, и говорю:
– Нет, плед мне не нужен. Лучше просто посиди со мной. Мне… мне не хочется оставаться одной. Страшно.
Гай послушно садится обратно, на этот раз перекидывая руку на моё плечо и прижимая меня к себе. Его тепло согревает в считаные секунды. Я кладу голову на его грудь и слышу такое быстрое сердцебиение, словно он нервничает или боится чего-то.
– У тебя день рождения через час, – вдруг произносит он.
Я от удивления даже отстраняюсь.
– Какое сегодня число? – спрашиваю.
Моя растерянность очень веселит Гая, и он с улыбкой отвечает:
– Двадцатое.
– О боже… Действительно.
Завтра мне исполнится восемнадцать. Уму непостижимо. Звучит так необычно, словно подобное со мной произойти не могло.
– Что бы ты пожелала в качестве подарка? – продолжает Гай.
– Это очень сложный вопрос. Я не могу просто сесть и придумать вот так быстро.
– Разве это настолько сложно?
Я вскидываю руки и смеюсь:
– Вообще-то да! Особенно когда этим вопросом застают врасплох. Как ты сейчас.
– Брось, Каталина. Не так уж это и сложно.
– Хорошо… Вот ты. – Я сажусь на диване удобнее, поворачиваясь лицом к нему. – Что бы ты пожелал получить прямо сейчас? Это может быть всё что угодно.
Гай не задумывается ни на секунду и уверенно выдаёт:
– Твои губы, Каталина. Только твои губы.
Я замираю на месте.
Мне хочется сказать, что я совершенно не против была бы сейчас исполнить его желание, но язык не поворачивается подобное ляпнуть. Потому что пока не могу себе позволять таких безрассудств, помня, какой огонь обычно горит в груди, когда я его целую.
– Это всё, чего бы ты пожелал?
Он с улыбкой кивает.
– Какой-то скудный у тебя список желаний, – хмурюсь я.
– Вовсе нет. Он прекрасен.
Я киваю и ему, и самой себе, и придумываю очередную игру, в которую хочу его затянуть.
– Тогда сделаем так. Я поцелую тебя, если ты расскажешь мне что-нибудь о себе, чего я не знаю. Что-нибудь… весёлое.
Гай горько ухмыляется:
– Мне понадобится больше часа, чтобы вспомнить хотя бы парочку таких историй. У меня их совсем не много.
– Я не против. – Я опираюсь локтем на спинку дивана, подложив ладонь под голову. – Давай. Слушаю.
Он издаёт смешок, опустив голову к своим пальцам. Теребит кольца, задумываясь.
– Однажды мы с Дианной объелись дури Нейта.
Я смеюсь:
– И как это произошло?
– Он притащил в тот день приготовленные им кексы, в которые были напиханы измельчённые в порошок галлюциногенные грибы. Мы с Дианной этого не знали и съели в тот день по кексу. Благо мы оба не особо любили сладкое, так что до смерти не дошло.
Я прыскаю от смеха, вспоминая, как ужасно вела себя, когда обнюхалась того злосчастного порошка. Вероятно, Гай с сестрой вели себя не лучше.
– И что потом? – спрашиваю я.
– Проснувшись утром в аэропорту Лаоса, мы договорились, что больше ничего приготовленного Нейтом пробовать не будем. До сих пор понятия не имею, как мы там оказались.
Я хохочу так сильно, что начинает болеть живот, а потом и раненая нога. Поэтому я закрываю ладонью рот, тыча Гая в грудь пальцем и приговаривая:
– Больше ни слова! Не смеши меня больше, а то я умру!
– Не надо умирать, милая. Больше не буду шутить. Но ты должна мне теперь поцелуй. Таков был уговор.
А я уже и не слышу никаких других его слов, кроме этого «
Я больше не смущаюсь, не стесняюсь, не пытаюсь казаться той, кем не являюсь. Я уже наклоняюсь к нему, пододвигаясь ближе: так близко, что моя грудь упирается в него.
И, конечно, целую.
