– Приди мы сюда позавчера, я бы, конечно, повременил лезть в пекло, – ответил кригариец на мой испуганный вопрос, а не слишком ли опасно соваться туда, откуда все здравомыслящие люди в панике убегают. – Но сегодня в Кернфорте уже не так жарко, как в первый день погромов. И если мы не полезем на рожон, для нас там будет немногим опаснее, чем на дорогах, вдоль которых расклеены листовки с твоим описанием.
– Почему ты в этом так уверен? – усомнился я, глядя на бредущих мимо нас, избитых плачущих беженцев.
– Разграбь ты, парень, в своей жизни столько городов, сколько я, ты бы тоже знал, что творится сейчас за теми стенами, – ответил Баррелий. Судя по его тону, он не гордился тем, в чем признался. Но меня уже не удивляло то, что в прошлом у него хватало не только ратной славы, но и грязи.
– Не верю, что ты тоже избивал беженцев и отбирал у них последние вещи, – помотал я головой, провожая взглядом бредущую мимо нас, сгорбленную трясущуюся старуху с расквашенным носом. Не обращая ни на кого внимания, она разговаривала сама с собой и даже не пыталась утереть запекшуюся у нее лице кровь.
– Верь или не верь – как тебе угодно, – проворчал кригариец. – На самом деле я творил вещи и похуже. Особенно когда был молод и глуп. Не могу сказать, что с тех пор я сильно поумнел. Но что стал добрее – это точно…
При мысли о том, что нам с монахом опять придется сунуться в пекло – на сей раз уже добровольно, – меня бросало то в жар, то в холод. Я одновременно и дрожал, и потел, что вряд ли являлось хорошим признаком. Вдобавок от волнения меня прохватил понос, что было и вовсе хуже некуда. И я начал бегать в придорожные кусты так часто, что мне стало неловко перед кригарийцем, хотя он и не думал надо мной насмехаться.
Я пытался успокоить себя мыслью, что поход в Кернфорт для меня столь же важен, как и для Баррелия, ведь такова была последняя воля моего отца. Да, у нас с отцом складывались непростые взаимоотношения. Однако перед своей смертью он успел попросить у меня прощения за те обиды, какие мне нанес. И, кажется, я его все-таки простил. По крайней мере, хотелось так думать. А, значит, я не мог не уважить его предсмертную просьбу, верно?
Переться в Кернфорт с тележкой ван Бьер отказался. Свернув с дороги, он закатил ее в дебри, куда ни одному нормальному человеку не пришло бы в голову сунуться. После чего, оставив тележку там, завалил ее сухими ветками, которые в свою очередь припорошил сверху опавшими листьями.
– Оставь свой палаш здесь, – велел мне монах перед тем, как смастерить для тележки убежище. – Возьми с собой охотничье копье, два горских топора и жезл курсора – будешь сегодня моим оруженосцем. Жезл спрячь в котомку, все остальное оружие неси, как тебе удобно. Но будь готов подать мне его сразу, как только прикажу…
В иное время назначение меня оруженосцем самого кригарийца, стало бы, пожалуй, самой великой честью, которую мне оказывали в жизни. Но сегодня я воспринял это безо всякого воодушевления. Более того, был бы рад и дальше оставаться для Баррелия всего лишь попутчиком, только бы он отказался от своей затеи идти в Кернфорт.
– …Но сначала возьми и съешь вот это. – Ван Бьер протянул мне полдесятка продолговатых листьев какой-то травы. – Только хорошенько их разжуй, а уже потом проглоти.
– Зачем? – спросил я.
– Затем, что мне не нужен оруженосец, который будет гадить себе в штаны, – пояснил Пивной Бочонок. – А это – «сорочий хвост». Старое, проверенное средство от твоей напасти. Правда, горькое до жути, зато оно быстро поможет твоему желудку успокоиться.
– А другого средства у тебя случайно нет? – осведомился я, скривив лицо. – Такого, которое не горькое?
– Есть, – ответил Баррелий. – Можешь взять сучок и выстрогать из него затычку для задницы. Только ты уж постарайся: затычка должна быть крепкой. Такой, чтобы ее не вышибло на полпути.
– Давай сюда свои листья! – пробурчал я. И, затолкав их в рот, принялся тщательно жевать несмотря на то, что от их горечи меня всего передергивало, а кожа во рту и на языке, казалось, стала сухой и шершавой, будто древесная кора.
И все же был прав мудрец, который однажды изрек, что чем противнее лекарство, тем оно полезнее! Когда мы, спрятав тележку, выбрались обратно на дорогу, я все еще отплевывался горькой зеленой слюной, но в животе у меня наступило относительное умиротворение. Чего нельзя сказать о моих нервах – их «сорочий хвост», увы, не успокоил. Да и вряд ли вообще существовало лекарство, которое было на это способно. Что и могло сейчас успокоить меня наверняка, так это флакон смертельного яда, но его я добровольно уже не выпил бы. Несмотря ни на что, я не помышлял о самоубийстве и собирался прожить столько, сколько повезет. Иными словами, пока рвущийся в пекло кригариец меня не угробит.
– Как мы пройдем через ворота? – спросил я, семеня за Баррелием с котомкой на спине, коротким копьем в руках и заткнутыми за пояс, двумя топориками гиремейских горцев.
