– Что ты мямлишь? Слышал я, слышал, Зинаида голову вскружила? В Турцию с ней ездил? Могли вдвоём и к матери заехать. А ты вообще-то с Зиной как, надолго? Ещё не разочаровался?
– Беременная она. Сошлись.
– А свадьба?
– Да какая теперь свадьба? Зина ни своего отца, ни я мать в известность не ставили. Всё откладываем как-то.
*
Спустя полгода отношения Андрея и Зинаиды стали, считай, родственными. Она подарила ему дочь Машеньку, в которой он души не чаял.
Рождение дочери, как и ранее свой гражданский брак, отметили в узком кругу.
Постепенно все домашние заботы перебрала на себя домработница Галина Григорьевна. А Андрей дневал и ночевал на работе.
Случилось так, что он и на люди все чаще стал появляться один, а Зинаида проводила все это время с подругами. Нет-нет, да кто-нибудь из них смехом и намекнет, мол, видели твоего Андрея с той и той.
– Ну, и пусть!– хорохорилась.
Сначала совсем не верила. Потом начала присматриваться, анализировать: все верно – Андрей ей изменяет. Но ведь и она не отстает… Много размышляла на эту тему.
« А что же ты, милая, хотела? С Дмитрием жила. Потом перешла к Андрею. Любила ли? А кто его знает? Смотря, что подразумевать под любовью. Гейне ведь как сказал: «Ангелы зовут это небесной отрадой, черти – адской мукой, а люди – любовью». А у меня, наверное, и то, и другое, и третье…».
Вообще, она быстро забывала все, над чем ещё недавно размышляла серьезно. Эта своеобразная лень относиться к себе критически способствовала её непродуманным увлечениям. И когда они проходили, исчезало и воспоминание о них. Легкомысленно всё как-то получалось.
Страсть струилась из неё каким-то неведомым образом; передавалась её волосам, когда они были распущены, глазам, всему облику всегда смеющейся женщины.
Увлечения не были цельными, любое восхищение кем-то было соткано из последовательного подобострастия к мужчинам и природной похотливости её натуры.
Каждое из увлечений было исключительным в своё время, но в конце-концов они прилаживались друг к другу и согласовывались между собой, существуя одновременно. Так и получалось, что имея мужа, она одновременно заводила романы на стороне.
Гулянки сближали людей, и она пользовалась ими, вычерчивая на горизонте новых отношений другие силуэты дружбы. Вплетая новых друзей в ткань своей жизни, она властно подчиняла их своим желаниям, при этом бережно обращаясь с их самомнением, как та ткачиха с нитями будущего ковра.
Андрея также временами затягивали в свои сети мужские вольности, но не так, чтобы не помнить о своих обязанностях и долге перед семьёй.
Только встало в его взорах что-то удручающее, мрачное, вечно грустное. Не от того ли, что стёрлась яркость и возвышенность близости. На месте «она моя» всё больше оказывалось «она так не только со мной». На людях он уже не мог хлестнуть счастьем, как это бывает с любящими и любимыми людьми.
Тем не менее, Зинаида по-прежнему его волновала. Он понимал, что сгорает на костре ревности. Не на жарком. А на снежном кострище, где огонь рождается энергетическим эгрегором холода и неверия. Он пеленал его не тигровой багряницей, а ожесточением и злостью.
Он боролся со своей ревностью. Но малейший повод со стороны жены обострял эту хроническую болезнь. От случая к случаю он, казалось, избавлялся от наваждения, от рисующих воображением порочных связей Зинаиды, но истребить её привязанности и хронический вкус к наслаждению он был не в состоянии.
Ревность добивала окончательно веру в нём в добропорядочность жены, в её искренность; стала беспокойной потребностью моральной тирании своей половинки.
*
В тот день она пришла домой поздно.
Встретил Зинаиду в прихожей. Она была навеселе.
– О, какой ты стал внимательный. Не здесь, вон там повесь пальто, – указала глазами на шкаф.
– Ты где была так поздно?
– Где была, там уж нет,– засмеялась в лицо мужу.
Андрею хотелось её ударить, но он сдержал себя.
– Дочери бы постыдилась, няни.
– Мне нечего стыдиться. У Майки, знаешь её? День рождения был.
– Но могла бы и сказать?!
– А тебе разве не всё равно?
Её вечернее платье, буквально поющее прозрачностью ажура, прошелестело мимо Андрея.
Вот бестия, всё же, как она хороша,– посмотрел за ней вслед в открытую дверь спальни.
Какая сила его толкнула за ней, неведомо никому. То ли восхищение, то ли чувство собственника, – не знает. Он хотел ею обладать. И этим всё сказано. Стаи слов вылетали из его уст от нахлынувшей в одночасье какой-то животной страсти. Он буквально сгрёб её пружинистое, как у змеи, тело в охапку и, осыпая грубыми запыхавшимися от нетерпения поцелуями, судорожно снимал с неё одежду.
– Пожалуйста, не надо, я не хочу сейчас,– пыталась вырваться из цепких рук мужа, но они сжимали её всё крепче.
– Мне больно, угомонись, – почти закричала.– Ненавижу!
На Андрея словно вылили ушат холодной воды. Враз разжались руки. Он представил себя побитым щенком у её ног.
– Ты меня запомнишь!
– И ты меня тоже!
