– Нет, грибы очень ядовиты! Все! В таком маленьком кусочке и столько яда, что её еле спасли! Она почти совсем ничего не откусила, только малюсенький кусочек! А здесь грибов нет, потому что это мёртвый лес!
– Выпадут дожди и появятся грибы. А лесопарк действительно жалко. Столько вырубок! И всё разъезжено машинами и тракторами с волокушами.
– Они его не чистят! Везде валяются остатки стволов и веток! Поэтому лес мёртвый! Вы вслушайтесь какая тишина! Даже птицы не поют!
– Так осень, и почти полдень. Птицы поют в основном весной, обозначая гнездовые и охотничьи территории, и, преимущественно, на утренней и вечерней зорьке.
– Нет! Это мёртвый лес! Поэтому нет ни птиц, ни муравьёв!
– Выйдите по утру, пока не сошла роса, и увидите и зябликов, и мухоловок, и гаичек, и муравьёв. А сейчас жарко и сухо.
– Нет! Если бы они вывозили опавшие ветки, то птицы были бы, и муравьи, и бабочки, и жуки!
– Вообще-то, чем больше гниющей древесины, тем больше насекомых и тех, кто ими питается. Хотя хорошо ли это для леса тут теории противоречивы. А для большинства бабочек и жуков уже не сезон, кто улетел, кто спрятался, а многие дали жизнь потомству и погибли.
– Нет! Мы были в прошлом году в лесу, на две недели раньше, и лес был живой! А сейчас лес мёртвый!
Я улыбнулась. Диалога не получилось. Каждый тянул свою арию. Больше мне сказать было нечего. Да и зачем?! Для чего мне переубеждать эту незнакомую даму, доказывая, что не все грибы ядовиты, а лес претерпевает сезонные изменения?! Эти знания ей абсолютно ни к чему. Здоровее будет. Ведь и хорошими грибами можно отравиться, если они растут на ядовитом субстрате.
Мариенбад. Славковский лес. Сошла с дорожки, увидев мелькнувший среди деревьев гриб и остановилась передохнуть, опёршись спиной о ствол бука. По дорожке, просвечивающей через подлесок, шла молодая пара с малышом. Мужчина обломал сухую ветку, сгорбился, делая вид, что ковыляет, опираясь на палку и что-то сказал ребёнку, смеясь вместе с ним. Мне стало и смешно, и грустно. И я подумала: «Жизнь быстро пролетает, сын вырастет, а ты познаешь старость. Также ли ты будешь радоваться смеху сына, когда смеяться он уже будет над тобой?!».
Тебя смешит как тяжко я иду,
На палку опираясь на ходу.
Шаржируешь для сына, он смеётся,
И радуешься смеху малыша.
Но молодость, как ветер, пронесётся,
Растает зрелость, к старости спеша.
Захочешь ли смеяться над собой,
Когда, со смехом передав науку,
Твой, уже взрослый, сын покажет внуку:
Как ты бредёшь, изогнутый, с клюкой?!
Одинокое облачко на пронзительной открытости неба, остренькое, как слетающий по ветрам лист платана. Подумала, что надо дойти до лавочки и сфотографировать его. Но, пока я шла, оно превратилось в дракончика, потом в рыбку, и наконец растаяло призрачным парашютиком, оставив незамутнённую синеву. И вместе с облачком растворились все ассоциации, сопровождавшие его метаморфозы. Я сидела на лавочке и бездумно наслаждалась прохладным ветерком ещё по-весеннему не жаркого утра.
Сидящая рядом женщина пожаловалась, что всю ночь не сомкнула глаз.
– Зачем они начали эту войну с Ираном, – возмущалась она, – так было спокойно…
– Кто они? – не поняла я.
– Израиль, – ошеломила она меня ответом.
– Так это не они, а мы. И войну начали против нас.
– Я здесь случайно, – расстроенно продолжила она, – я не люблю Израиль и не хотела сюда ехать, меня уговорили приехать в гости.
– Так возвращайтесь.
– Куда?! Я потому и задержалась, что там война началась. Там каждый день бомбят. Куда мне возвращаться, под бомбы?! А теперь ещё и здесь войну развязали, зачем…
Я не стала спрашивать, когда это здесь было тихо и устраивать ликбез. Она была в своей драме и воспринимала всё через её (драмы) антураж. Я понимала пожилого человека, оказавшегося в непривычной ситуации. А где-то внутри зрела усмешка. Ведь нам-то она не только не сочувствовала, даже не пытаясь вникнуть в ситуацию, но и винила в происходящем с ней самой. И облачко моего восприятия её бед тихо таяло в бесконечной синеве единой фразы: «Ам Исраэль хай! Народ Исраэля жив!» \иврит\..
Долго гонялась с фотоаппаратом за белым голубем. А потом увидела коричневого и, поразившись порфировому окрасу и малиновому горлу, всем показывала весьма неудачный снимок поразившей меня птицы.
– Разве черные гуси бывают? – спросил супруг при просмотре очередного фильма о природе.
– Гуси не знаю, а чёрную уточку мы фотографировали, в Теплице, – ответила я, зайдя в Picasa в поисках снимка. И долго смеялась, обнаружив. У озера, где мы снимали соревнования огромных карпов с утками, лебедями и крысой за кусочки хлеба, люди кормили голубей. И тут же вспомнилась площадь Венеции, полностью заполненная голубями, которые и не пытались уступать дорогу, а также львовский «голубиный фонтан» с гнездовьями под крышей костёла иезуитов.