— У Даниэля дома, — выкрикнула она ему в лицо. — В его семье любовь, уют, забота, понимание, у нас же нет ничего, просто жалкое подобие.
— О да, его семья, — Роберто принял вызов, кивнул головой. Если его что-то и останавливало до этого момента, то сейчас нет. То, что так боготворила Виктория в Кристине, разрушило его жизнь, пусть смотрит. Он повернулся к двери и распахнул ее.
— Нет, Роберто, — закричала Рамона. — Не надо.
— Заходи и смотри, — Роберто приглашал дочь войти внутрь.
Виктория ужаснулась от увиденного, от хаоса и беспорядка, творившегося в кабинете. Все было разрушено.
— Я не понимаю тебя, — она сжала руки на груди.
Роберто обошел дочь сзади и взглянул с ее стороны.
— Вот это любовь, все что ты видишь — это любовь, вот, что она творит с людьми, — Роберто наклонил голову к самому уху дочери и шептал, — вот это самая ее главная сторона, вот это то, о чем умалчивают, расписывая любовь, это восхитительное чувство, так ты мне говорила. Заходи, смотри, наслаждайся, — он подтолкнул дочь в кабинет и захлопнул дверь перед матерью, покачав головой, чтобы та даже не смела вмешиваться.
— Я не понимаю, — Виктория растерянно смотрела на отца.
— Вот это любовь. Вот, что она делает с людьми. Та, что пожирает тебя изнутри в сознании, без обезболивающего, на живую, изо дня на день. Это такое сладостное чувство, что хочется лезть на стену, крича от боли, но кричать то не получается, потому что воздуха не хватает, не чем дышать оказывается, — Роберто говорил это, наклонившись к уху дочери, у которой слезы текли по щекам, — это такое радостное чувство, которое не дает покоя ни ночью, ни днем, изъедая твою душу и посыпая солью открытые раны. Любить, о избавь, больше я не хочу любить, не желаю.
— Папа, папочка, прости меня, — Виктория повернулась и обняла отца, но Роберто отстранил ее, держа на расстоянии и не позволяя обнять себя.
— Такое полное чувство, пронизываемое холодом до костей, хочется согреться, а не получается, хочется обнять, а рядом пустота, никто не может дать тебе это тепло, потому что все было просто иллюзией, обманом, фарсом. Вот истинная сторона любви, а не поцелуи в темноте, вздохи в укромном месте. Это когда на самом восхитительном моменте полета исчезают крылья. И ты падаешь вниз, на скалы, но не можешь разбиться, потому что все еще падешь, устремляешься, и нет этому падению конца и края, так как ты находишься в вакууме, один на один с самим собой.
— Папа, папочка, я не знала, я не знала, что ты…, — Виктория заплакала.
— Ты можешь плакать, можешь кричать, но поверь мне, легче тебе от этого не станет. Когда ты познаешь любовь, слезы не помогут, ничто не поможет, ничто не излечит твою боль и не избавит от одиночества, если ты познал любовь, искупался в ней, — Роберто повернулся и вышел из кабинета.
— Папа, не уходи, пожалуйста, не оставляй меня, прости, — Виктория начала плакать навзрыд.
— Нигде не будет места, всегда гонимый самим собой в поисках утраченного и осознавая, что все тщетно. Нельзя забыть, нельзя удалить из своего сознания, — Роберто шел к двери, пытаясь покинуть эти стены. Слишком горько, слишком больно. — Говоришь, что хочешь всего этого — пожалуйста, я не буду больше мешать. Ты превратила меня в монстра, робота, так вот именно любовь меня и сделала таким, хочешь сама стать такой, иди вперед. Дерзай. Я лишь хотел тебя уберечь от всего этого. Прости меня, если я не так любил тебя, как ты этого бы хотела, — Роберто вышел из дому.
Виктория опустилась на колени в кабинете, стук входной двери, позволил ей зарыдать, не сдерживаясь.
Рамона ничего не могла сказать, в шоке осматривая то, что осталось от кабинета ее сына.
Палома поставила бокал, в котором было еще вино и пошла наверх.
Все разрушено. Их души истерзаны, искалечены. Жизнь загублена.
Медсестра пыталась увести Августу, но та вырывалась и повторяла всего одно лишь два слова «грех», «кара». — Алехандро, ты можешь мне объяснить, что у вас тут происходит? — спросил Херардо. — Зачем ты забрал Августу из больницы, если она не до конца прошла курс лечения?
— Карлос, что ты сделал? — Алехандро не слушал отца, он сразу же налетел на сына.
Наконец-то медсестре удалось ее увести с помощью Бруно. В комнате она сделала ей укол, чтобы та успокоилась и уснула.
— Ничего, я вообще не знал, что мама дома. Вернулся, чтобы взять свои работы, мне они нужны, дедушка это Сабрина.
— Очень приятно, сеньор, — сказала она.
— Не думаю, что наше знакомство состоялось в благоприятной обстановке, — проговорил Херардо, — но вы в этом не виноваты. Извините нас за семейные разборки.
— Все в порядке, сеньор Херардо, я знаю, что сеньора Августа не очень хорошо себя чувствует.
— Карлос, — Алехандро подошел близко к сыну. — Почему ты всегда создаешь проблемы?
— За что ты так меня ненавидишь? — Карлос решился. Ему было жутко неудобно перед Сабриной, но эти постоянные нападки, да и слова, услышанные днем, не выходили из головы.
— Потому что ты…, — начал Алехандро.
— Сеньор Алехандро, ваша супруга успокоилась, — вмешался в разговор Бруно, остановив Алехандро.