– И последнее, – вздохнул фра Пруденте. – У Тевтонского ордена есть непреложное правило: открыть в хранилище сундук с серебром один человек не вправе – только трое: магистр, маршал и казначей, – он несколько виновато улыбнулся и развел руками, давая понять, что и сам не согласен с такими глупыми предосторожностями, но что делать, что делать. – И нарушить это правило не выйдет при всем желании, поскольку у каждого из них ключ к одному замку из трёх. А между тем маршал всего пару дней назад уехал в Померению[38]. Пока гонцы догонят его, чтобы вернуть в Мариенбург, пока он прибудет туда… Словом… не мог бы кабальеро дать небольшую отсрочку? Ну-у, скажем, на десять дней.
Сдерживая внутреннее ликование – ему и самому для осуществления его планов позарез требовалось не менее недели – Сангре изобразил раздумье, неуверенно почесывая переносицу, но в конечном итоге махнул рукой, давая добро.
– Вот и хорошо, – облегченно улыбнулся инквизитор. – Но учитывая, сколь вежлив идальго, во всем идя нам на уступки, мы бы тоже хотели оказать ему ответную услугу и… частично заплатить прямо сейчас. Очевидно дону Педро де ла Бленд-а-Меду в силу его воинского ремесла часто приходится грешить… – и он вопросительно уставился на собеседника.
Улан, услышав о новом титуле друга, фыркнул и поспешно закашлялся, скрывая смех. Петр тайком занес руку за спину и показал ему кулак. Кашель утих. Меж тем фра Пруденте, не дождавшись ответа, невозмутимо продолжал:
– Чего стоит один только смертный грех сражаться на стороне язычников против христиан. Неужто молодого воина не страшат неизбежные муки ада? – осведомился он. – А ведь мы могли бы облегчить его будущие страдания, выдав часть требуемого им выкупа… в виде индульгенций.
Он оглянулся на скромно стоящего рядом с ним Сильвестра, и тот торопливо затарахтел, поясняя, какое превеликое благо они дают. Яцко, морщась от обилия загадочных слов, пытался с грехом пополам довести до друзей суть излагаемого, но Сангре смилостивился над бедным толмачом и шепнул, что эту лабуду ему переводить не надо.
– Ша, дядя, – бесцеремонно остановил он монолог монаха. – За духовные надстройки мы побазарим с тобой опосля, а пока меня интересует исключительно натуральный базис. Серебряный, – уточнил он.
– Никто не ведает, когда подстережет его смертный час, а потому надо спешить раскаяться, а то когда еще подвернется удобный случай, – сделал последнюю попытку склонить несговорчивого воина к покупке индульгенций фра Пруденте. – Сын мой, memento mori[39].
– Типа образованные, – фыркнул за его спиной Улан. – А ты им скажи…
Выслушав побратима, Петр согласно кивнул и, приняв надменный вид, кой, по его мнению, более всего приличествует заносчивому испанскому кабальеро, заявил: – Это согрешить можно опоздать, а раскаяться никогда не поздно, поэтому я предпочитаю противоположное: memento vivere[40]. Впрочем, вам, гагарам, недоступно счастье битвы, в том числе и ночной, а потому закончим на этом.
Услышав об отказе, фра Пруденте тяжко вздохнул, явно опечаленный столь легкомысленным подходом своего собеседника к проблеме вечной жизни, и попытался еще разок предупредить его:
– Знай, бог все время следит за тобой, и…
– Я постараюсь прожить так, чтоб ему не было скучно наблюдать! – нахально перебил его Петр. – А что до ответной услуги, то я согласен ее от вас принять, но не индульгенциями, а…
Он обернулся и махнул рукой. Повинуясь этому знаку, Локис распахнул дверь возка и из него вышел мрачный Сударг с низко опущенной головой. Последнее было по требованию Петра – ну не мог литвин скрыть злобы даже при виде католического монаха, не говоря уж про крестоносца. Сопровождали его сыновья: курносый, с непослушными соломенными вихрами, и второй, из-за белых, как снег, волос чем-то похожий на эльфа.
Они предназначались для страховки – если, к примеру, Сударг выйдет из себя и полезет в драку, одному Яцко разъяренного литвина не удержать. Зато сыны, повиснув на жилистых руках отца, смогут не дать совершить ему нечто непоправимое. А что повиснут, не взирая на любые отцовские проклятья, это железно, ибо старый литвин поклялся во время всего путешествия слушаться Яцко, как самого кунигаса, и взял такую же клятву с сыновей.
Кивнув на Сударга, Сангре пояснил, что сей воин полгода назад лишился своей семьи, а потому, пока будет длиться сбор серебра для выкупа, надлежит выдать ему письменное разрешение вести розыск на всей территории Тевтонского ордена. При этом его, разумеется, надлежит обеспечить охранной грамотой, в которой будет указано, что в обязанности всех должностных лиц входит оказание ему и его спутникам всяческой помощи в поисках. Ну а в случае если он отыщет своих домочадцев и пожелает забрать с собой, никто не вправе ему в том воспрепятствовать. Кроме того, помимо семьи он может взять с собой всех, кого ни пожелает из числа захваченных в плен воинов кунигаса Гедимина, но числом не более двух десятков. Их стоимость, разумеется, будет вычтена из выкупа.
– Но вначале следует обговорить их цену, – напомнил Дитрих.
