Последним вышел из саней сам Сударг, бережно поддерживаемый под руки своими сыновьями – курносым и «эльфом». Он был бледен и держался как-то неуверенно. Обращаясь к Петру, произнес несколько фраз и гулко ударил себя в грудь сухим, но еще крепким кулаком.
– Если ты согласишься отдать за них выкуп, он обязуется навеки стать твоим рабом, пока не сумеет вернуть долг, – кратко перевел изрядно смущенный чем-то Яцко.
– Подумаешь, двести флоринов, – усмехнулся Петр. – Считай, проехали.
– Не двести, – мрачно поправил Яцко. – Они все некрещеные.
– Чудесно, – возликовал Сангре, довольно хлопая по плечу продолжавшего отчего-то хмуриться толмача. – Значит, мы должны за восьмерых человек два золотых флорина, то бишь в общей сложности треть гривны. Это вообще ерунда, не стоящая упоминания.
Но тут встрял толстый фра Луис. Ласково улыбаясь, он принялся что-то тараторить.
– Дело в том, что помимо двух золотых флоринов за них следует уплатить еще немного, – нехотя пробурчал толмач, – поскольку брат-рыцарь Альберт фон Хаген изрядно потратился на их содержание за эти полгода, что они у него… гостили.
Инквизитор умолк и сделал пару шагов в сторону, уступая место рыжеватому крестоносцу. Рыцарь был невелик ростом, но в его взгляде, устремленном на Сангре, сквозило столько презрения, что Петру на миг показалось, будто он сам ниже Хагена чуть ли не на голову. Меж тем тот надменно вскинул подбородок и отрывисто заговорил. Понурый Яцко, очевидно уже знавший о чем пойдет речь, нехотя принялся за перевод.
– За полгода они съели у меня…
Сангре задумчиво взирал на загибаемые Альбертом толстые пальцы. Судя по речи крестоносца, пленников – ободранных и отощавших – он содержал по-царски, откармливая как на убой и сменив по нескольку раз их гардероб. Не было забыто ничего – фон Хаген включил в общий счет даже амортизацию двух саней и четырех коней, а так же провизию в дорогу и овес для лошадей.
Услышав конечную сумму – тысячу четыреста семь гривен – Улан, невзирая на свою обычную невозмутимость, растерянно присвистнул.
– Не свисти, денег не будет, – буркнул насупившийся Петр.
– Ты что – не слышал, сколько он назвал? – удивился Улан. – Получается, гривны в любом случае нам не светят. Ну разве три штуки. Интересно знать, они их нам в насмешку оставили или как? М-да-а, сдается, мы слегка погорячились с предложением помочь Сударгу.
– Да все нормально, – небрежно отмахнулся Сангре. – А насчет гривен мы будем поглядеть. Они, конечно, хорошо хотеть, но, слава богу, вешать дурно сваренную лапшу на соседский забор еще не научились! – и его губы изогнулись в презрительной усмешке.
Улан покосился на своего друга и понял, что того и впрямь ни в коей мере не смутило ни требование денег, ни названная крестоносцем сумма. Скорее… раззадорило – вон какой азартной злостью сверкают глаза, хоть сейчас в бой. Значит, уже знает, как станет выкручиваться. И не просто знает – уверен в победе.
– Главное теперь – не забывай считать в уме мою цифирь, – бросил через плечо Петр.
– Какую еще цифирь?! – удивился Улан.
– Услышишь! – рявкнул Сангре и… весело подмигнув слегка озадаченному такой фамильярностью фра Луису, поинтересовался у него:
– Ты что ли такую идейку этому прыщу плюгавому подкинул, а? Чего молчишь, дервиш пузатый? Или ты, имам недорезанный? – перевел он взгляд на фра Пруденте. – Ну ничего, как сказано в книге притч, нечестивый уловляется грехами уст своих, но праведник выйдет из беды, – саркастически ухмыльнувшись, он повернулся в сторону фон Хагена. – А теперь, дядя, лови своими ушами моих слов и будешь-таки иметь, что послушать! Но для начала пара общих критических замечаний. Судя по крепости истекаемого от тебя аромата, каковой скоро можно не только обонять, но и осязать, у тебя нет денег даже на новые носки, а ты пытаешься мне впарить, что ежедневно сервировал им стол так пышно, словно вместе с ними хавал сам Ротшильд на пару с китайской императрицей. Ну да господь с твоими изысканными обедами, хотя Хлестаков про супы прямиком из Парижа загинал куда красивше. Но хотелось бы прояснить за иное. Судя по стоимости выделенных для бывших пленников саней, полозья у них золотые, подковы у коней тоже, а прибиты они к конским копытам серебряными гвоздиками. Неясно другое: где бриллианты с сапфирами и рубинами на лошадиных хомутах, равно как и шитая золотом нарядная бархатная одежа самих пленников?
Выслушав перевод толмача, крестоносец было дернулся, сделал шаг вперед и даже успел что-то возмущенно произнести, но Петр властно протянул в его сторону руку, останавливая:
