Давешний старик, видимо, отец Сыски, поманил девушку к себе. В руках у него была отполированная годами узловатая трость, он чертил ею на песке у входа какие-то знаки. Густа подошла, вгляделась. Спираль и пронзающая её стрела, снова спираль и снова стрела. Что-то ужасно знакомое… да это же эмблема Дорожной Службы Междумирья!
– Вы знаете, откуда мы?! Где Нилай?! Он ушёл?
– Ни-и-л-а. Й. Алик сун, – был ответ.
От облегчения подкосились ноги, и Густа бухнулась на землю, села по-турецки, спрятав в ладони лицо.
– Эй, ты чего, молиться надумала? – Это был Нилай собственной персоной, довольный, сияющий. – Что с тобой? – тормошил он подругу.
Густа не отнимала рук от лица, потому что боялась расплакаться. Потому же и молчала.
– Ты испугалась, что ли? Меня не было всего полчаса! Ну ладно, час! Зато я своих встретил! Тут ветка рядом, мне малыш рассказал. Ему никто не верил, кроме дедушки, а он всё твердил про большую машину из воздуха. Наконец, я понял. И как повезло, что пути открыты именно сегодня! Там наши все, и даже Матиуш стажёром пошёл! Ну, Густа, ну, прости меня! Я не подумал. Мне некогда было.
Старик, всё это время наблюдавший за ними, хмыкнул и вернулся в дом.
– Смотри, что я тебе принёс, – сказал Нилай. На раскрытой ладони лежал тонкий кожаный ремешок с крупной металлической блямбой. – Это языковой браслет. Он старенький правда, у ДСМ новых нет. Все новые почтовики отхватили. Зато теперь ты сможешь всех понимать, а они тебя!
– Правда? – глянула сквозь пальцы Густа.
Нилай обрадовался:
– Да! Примерь.
– Надень сам. – Густа протянула руку.
Нилай наклонился и тут же попал под град ударов.
– Ты! Меня! Одну! В чужом мире! Да я! Чуть со страху! Не! Померла! – На каждый выкрик приходилось по тумаку.
– Ай! Ой! – Нилай не пытался сбежать и страшно веселил окружившую их малышню.
Мышиные глазки весело блестели. Пухлая девочка лет шести что-то одобрительно бормотала. Наконец Нилай не выдержал, не глядя бросил Густе браслет и отбежал подальше.
– Как он работает?
– От мальчишек всегда одни неприятности, – вместо ответа услышала Густа девичий голосок.
– Что? – от неожиданности переспросила она.
Пухлая девчонка, впервые услышав от гостьи слово на родном языке, смешалась, сделала шаг назад. Детвора загалдела, зашепталась.
– Прощён, – восхищённо сказала Густа, гладя браслет.
– Точно? Драться больше не будешь? – уточнил Нилай.
– Скорее всего, нет – хитро улыбнулась Густа.
До позднего вечера Нилай просидел у тлеющего очага в доме Сыски, разложив бумажки и линейки. Вид у него был хмурый и сосредоточенный. Он передал через Матиуша всё, что надо, в Чикташ, чтобы бабушка не волновалась, а на работе дали больничный. Теперь нужно было заново рассчитать место, где появится вход в контору и найти дверь раньше, чем инайя закончит дела на этом слое мира.
– Но как заставить инайю нам помочь? – подсела к Нилаю Густа.
Она протянула другу чашку травяного чая, от которого кровь побежала быстрее, а мысли прояснились.
– Есть один способ. Но он нелегальный. И очень опасный.
– Всё как я люблю, – вздохнула Густа.
Нилай кивнул, скомкал лежавший перед ним лист бумаги и бросил в огонь.
– Нужно позвать её по имени. По настоящему имени.
– Ты имеешь в виду… – удивилась Густа.
– Инайи не рождаются инайями. Это женщины, прошедшие посвящение. Говорят, это очень сложно: нужно дойти до Руха и выдержать испытание. Понятия не имею, зачем им это. Инайи беспристрастны, пока дело не доходит до законов, которым они служат. Но если позвать инайю по имени, которое она носила раньше, можно разбудить в ней человеческую сущность. Это все в Чикташе знают, но это официально запрещено. Так что действуем на свой страх и риск, так сказать.
– Почти как Рум-пель-штиль… тьфу, как его там… – усмехнулась Густа.
– Как кто? – отвлёкся от чертежей Нилай.
– Неважно, просто забавно. И как мы узнаем её имя?
– Оно записано на ожерелье памяти.
Густа вспомнила ряд кристаллов на шее инайи.
– Да это не просто опасно, это самоубийство. Сорвать бусы с шеи инайи, чтобы тут же отправиться к праотцам! Папа не оценит такой жертвы.
Нилай внимательно посмотрел на Густу. Она смутилась, но вида не подала.
– Мне не нравится, что всплывают новые подробности. Что я теперь не понимаю, как устроен мир. Сказка это или ужасы? И инайи: я представить не могу, зачем какой-то женщине всё бросать, чтобы превратиться в то, что мы видели.
– Я раньше думал об этом, – ответил Нилай, – смог бы я попрощаться с прошлым ради власти, безграничных возможностей? Не могу сказать. Но кому-то это интересно, иначе не было бы инай столько веков.
Густе хотелось найти повод поспорить, но вместо этого она запустила руку в нагрудный карман джинсовки и достала Лушу.
– Не думай смеяться, – предупредила Густа, – рука у меня тяжёлая, знаешь.
Нилай даже бровью не повёл, углубился в расчёты. Густа села подальше, отвернулась. Страх накатил снова, и она погладила любимую игрушку мизинцем и едва слышно забормотала:
