– Ему снова делали анализы, – шмыгая носом, сообщил Кит. – Врачи сами обеспокоены. Правда, Джайлз?
– Дружище, врачи всегда чем-то обеспокоены. Это у них профессиональное.
Венеция подумала, что Джайлз выглядит хуже всех.
– Да, ему делают анализы. Но это еще не значит…
– Даже мама плакала, – сказал Кит. – Она изо всех сил старалась, чтобы я не заметил. Но я заметил. Вид у нее был испуганный. Я еще никогда не видел маму испуганной.
– И мы тоже, – тихо сказала Венеция.
Барти и Лоренс завтракали на веранде, когда туда пришла экономка.
– Мистер Эллиотт, вас к телефону. Мистер Джеймс звонит.
– Джеймс? Как интересно. Барти, прошу меня извинить. Я ненадолго.
Лоренс вернулся буквально сразу же и как-то странно на нее посмотрел. Почти… с тревогой. Во всяком случае, так ей показалось.
– Он хочет с тобой поговорить.
– Со мной? Почему?
– Понятия не имею. Иди к телефону и все узнаешь. Только не затягивай разговор. Я хочу показать тебе здешний яхт-клуб.
– Иду. Где у тебя телефон?
– В холле, где же еще, – с некоторым раздражением ответил Лоренс. – Надеюсь, это не конфиденциальный разговор?
Она вернулась через пару минут, мертвенно-бледная.
– Я должна ехать. Возвращаться в Нью-Йорк и заказывать билет на ближайший рейс в Англию.
– В Англию? Барти, ты никак с ума сошла? За каким чертом тебе возвращаться в Англию?
– Из-за Уола. Я говорю про Оливера Литтона. Сутки назад у него произошел инсульт. А я узнаю только сейчас. Представляешь? Что они обо мне подумают? Я…
– Откуда ты могла знать?
– Джейми сказал, что они послали мне две телеграммы. Слава богу, он позвонил. Просто по наитию. Их всех очень удивляло мое молчание. Лоренс, они же прислали мне две телеграммы. Одну на работу, но оттуда я ушла еще утром и больше не возвращалась. Вторую они послали на мой домашний адрес. Ее я тоже не видела. Не знаю, куда она могла деться, но на столе, куда складывают почту, ее не было. Как это ужасно, как это чудовищно ужасно.
Она заплакала, и вид у нее был как у ребенка, которому неоткуда ждать помощи.
Лоренс порывисто встал, обнял ее за плечи:
– Я сам не понимаю, что́ могло приключиться со второй телеграммой. Но слава богу, теперь мы знаем. Конечно же, ты должна спешно ехать в Англию. Как можно скорее. Если хочешь, я отправлюсь вместе с тобой. Фактически я даже настаиваю на этом. Тебе еще придется многое вынести, и я хочу быть рядом. А теперь перестань плакать и собери вещи. Я немедленно вызываю машину. Попробую заказать отсюда разговор с Лондоном, если ты хочешь поговорить с кем-то из своих.
«Ну как у них язык поворачивается называть его злодеем? – подумала Барти. Чмокнув Лоренса в щеку, она побежала в спальню. – Как они смеют так думать о нем?»
– Ты должна была ему сказать. Просто взять и сказать, иначе это будет нечестно по отношению к нему.
– Но моя новость его лишь сильно разозлит. Как ты не понимаешь? Он вовсе не обрадуется. Он и не может быть рад. Он подумает, что я сама виновата и теперь стану ему обузой. И тогда…
– Адель, прекрати! Ты что, какая-нибудь гувернанточка Викторианской эпохи? Мне за тебя стыдно. Ты беременна. Отец этого ребенка, надо думать, Люк Либерман.
Адель посмотрела на Венецию. Удивленный, недоумевающий взгляд сестры заставил ее через силу улыбнуться.
– Тут и думать нечего. Отец он.
– В таком случае он должен знать. Адель, я бы не торопилась ехать в швейцарскую клинику делать аборт, предварительно не узнав, чего хочет Люк. Если известие о твоей беременности его действительно разозлит, тогда ты вольна решать сама.
– Какая же я дура, – вздохнула Адель, и ее глаза снова наполнились слезами. – Я ведь всегда была такой осторожной. Один раз позволила себе беспечность.
– Дорогая, мы все так говорим, когда беременеем, – весело сказала Венеция.
Адель будто не слышала ее слов.
– А потом я так волновалась за папу и подумала, что задержка месячных вызвана этим. Подошел новый срок, а их опять нет. Вскоре меня начало тошнить. Венеция, ну как я ему об этом скажу?
– Да, вариантов тут не много. Если ты про то, как об этом сказать по-французски, я вообще не представляю.
– Я знаю эту фразу. Всего три слова: «Je suis enceinte». Лучше с сообщением не затягивать. Завтра же возвращаюсь в Париж. Думаю, снова полечу самолетом. Знаешь, мне понравилось летать.
Это было очень пугающим. Более пугающим, чем любое событие на памяти Себастьяна, за исключением… Да, за исключением. Но тогда все произошло совершенно неожиданно, что было хуже всего. Он оказался совсем неподготовленным. Не подозревал, что каждое утро будет входить в свой кабинет, мучительно ища, чем бы заполнить страницы очередного дня. Очевидно, он мог бы найти себе какое-то занятие. Но он просиживал дни напролет, пытаясь бороться с тем, с чем настоятельно советовал бороться другим писателям. С этим жутким творческим кризисом. «Садитесь за стол и просто начинайте писать, – без конца повторял он на своих выступлениях. – Работа – единственный способ преодолеть ваш творческий кризис. Другого способа нет. Гоните его, как заразу из организма, как демонов».
