Но ему самому этот совет не помогал. День за днем он пытался что-то писать, потом с остервенением комкал очередной лист и швырял в корзинку для бумаг. Выражаясь его же словами, он «издевался над бумагой» и занимался «бумагомаранием». Себастьян всегда чувствовал уровень написанного, и если тот недотягивал до планки, которую писатель себе установил, бесполезно было притворяться и обманывать себя, говоря: «Не так уж и плохо. Завтра я вернусь к этому и кое-что подправлю». Он с убийственной ясностью понимал: у скверно написанного есть только одно место назначения – корзина. Знал Себастьян и то, как называется его состояние: «несварение души». Этими словами он отвечал на вопросы Селии о том, как подвигается работа. Листы с жалкими фразами, вымученными его пером, он не просто мял. Он рвал их на мелкие кусочки, безжалостно, испытывая злорадное наслаждение. Какой смысл сохранять жизнь этим уродцам?
Правда, потом он все же стал их щадить. Оставлял до утра, уверяя себя, что отдохнет, проведя очередную бессонную ночь, и вернется к ним, посмотрит на них свежим взглядом. К чему эта юношеская поспешность? Завтра окажется, что вчера он написал совсем неплохой кусок. Возможно, у него даже появится новая сюжетная линия. Пусть у написанного им уже не будет прежней остроты и оригинальности, но разве можно писать на одном дыхании роман за романом из серии, начатой пятнадцать лет назад?
День за днем – и ни одного «неплохого куска». Новая сюжетная линия была вялой, диалоги героев – вымученными, лишенными страсти, юмора, оригинальности. Себастьяна уже не захлестывали образы, как было в те далекие дни, когда он лишь мечтал написать серию романов «Меридиан времен». Случилось невозможное: ему было нечего сказать. «Творческий кризис» грозил затянуться на годы… если не навсегда. И ведь никому в этом не признаешься. Однако Себастьяна пугало даже не это. Он чувствовал, что лишился своей панацеи, верного, надежного лекарства, способного заглушить горе и боль одиночества. Все стало бесполезным и бессмысленным. Куда убежишь и где спрячешься от себя?
– Да, Барти, хотела тебя спросить: как твоя подруга Абби?
Венеция удивилась, что задала этот вопрос. Прошло уже почти два месяца с Того Момента – мысленно она называла случившееся Тот Момент, – когда Бой вошел в гостиную, где находились она и Абби. Никто из них ничего не сказал и не сделал, и все же…
– Сама не знаю, – с нарочитой непринужденностью ответила Барти. – Мы с нею как-то… потеряли контакт.
– Ты серьезно? Странно слышать. Она же была твоей лучшей подругой. Помню, вы с ней были неразлейвода. Что случилось?
– Да ничего особенного. Ты же знаешь, я уехала в Америку. А у Абби всегда куча дел. Мы уже здесь виделись все реже и реже. Навязываться я не люблю. Вернувшись, я не стала напоминать ей о себе.
К горлу Барти подступила тошнота. Какой ужас. Какая жуть. По сути, из-за этого она и убежала в Америку. И вот – возвращение… на прежние зыбучие пески, где на каждом шагу рискуешь провалиться.
– А знаешь, Абби была у нас.
Барти старалась не встречаться с Венецией взглядом и ничем не выдавать своего волнения. Венеция вряд ли знает. Откуда?
– Говоришь, была у вас? – переспросила Барти, стараясь выдерживать тот же непринужденный характер их разговора. – А зачем?
– Бой захотел учить Генри музыке. Мама слышала, что Абби дает уроки игры на рояле и…
– Ты говоришь про тетю Селию?
– Да. Абби была у нее на работе. Просила книги для своей школы. Так мама и узнала, что она еще и музыке учит. Потом мама предложила мне созвониться с Абби и пригласить к нам.
– Как интересно, – сказала Барти, боясь, что ее сейчас вытошнит или она грохнется в обморок.
– Да. Но Бою она почему-то не понравилась. Он сказал, что она какая-то… нервная.
«Еще бы Абби не была нервной, оказавшись в доме своего любовника лицом к лицу с его женой!»
– Вот как! – с притворным удивлением воскликнула Барти.
– Да. Мне пришлось ей отказать. По-моему, это ее очень расстроило. Потому я и спросила у тебя, виделась ли ты с ней… Еще чаю?
Барти покачала головой:
– Нет, спасибо. Я заехала попрощаться. До завтра надо еще сделать кучу дел. Я была очень рада всех вас увидеть. Дети у тебя просто замечательные.
– Ты говоришь как американка.
– Надеюсь, что нет. Я по-прежнему ощущаю себя абсолютной англичанкой.
– Рада за тебя.
Поскорее уйти отсюда, выбраться из полосы зыбучих песков. В ней поднималась волна злости на Абби, настолько сильная, что Барти ощущала физическую боль. Надо поговорить с Себастьяном. Может, он что-то посоветует. Венеция между тем продолжала говорить… Барти заставила себя сосредоточиться на ее словах.
– Обязательно поцелуй за меня Мод и дядю Роберта. Когда приедешь в следующий раз, привези с собой этого ужасного Лоренса.
