— Как вы его… — пробормотала Гулина, моргая вразнобой. — Основательно.
— А что, надо было иначе? — осведомился Артем.
— Страшно смотреть. — Шапоклякович опустила руки. — Но другого пути у нас нет. Левушка, вы не хотите отдать нам текст?
Я помотал головой:
— Он еще не закончен. А черновики я никому не показываю.
Пусть подумают, пошевелят поганым, подгнившим пометом, что у них вместо мозга! Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем!
— Мне очень жаль, — прошептала она. — Тогда вас будут бить еще раз. Очень больно. Ради благой цели. Ради свободы и правды, ради победы над тиранией и будущего России. Ради демократии…
И пока Шапоклякович утешала себя таким образом, Паша и Артем молотили меня словно боксерскую грушу: скула, печень, грудь, живот, снова нос, которому уже досталось, так что из глаз у меня буквально хлынули слезы, но я удержался, не вскрикнул, не взмолился о пощаде. Меня шатало и мотало, все тело стонало, и на ногах я удерживался лишь чудом. Тельцов кряхтел, сипел и тоже бормотал что-то, может быть, проклинал меня, а может, молился, Гулина азартно повизгивала.
— Левушка, не передумали? — осведомилась Шапоклякович, когда в экзекуции наступила пауза.
Я молча показал ей средний палец.
— Обыщите комнату, — распорядилась она. — Вещи перетрясите!
Наконец-то они догадались, умники.
Сумку и рюкзак выдернули из шкафа, шмотки посыпались на пол, отлетела в сторону подушка, загромыхали сдвинутые вешалки. Оставь я нетбук на койке, тут бы его и нашли, и все мое сопротивление разом потеряло бы смысл — пусть без пароля до текста им не добраться, можно ведь просто уничтожить аппарат, расплющить в кашу или утопить.
Единственным их успехом стал мой телефон, от которого я за последние дни крепко отвык. На попытку включить он отозвался негодующим писком, извещая, что батарейка села и злой хозяин и не думает подкармливать верного электронного слугу.
— Да, Алина Леонидовна… — Я ощупал нос, который мне, похоже, сломали; говорить было трудно. — …ведь вы всегда осуждали нашу злобную власть за жестокость и склонность к насилию… И чем вы лучше? Вы — тоже власть, и в тот момент, когда вы себя ей назначили, себя ей осознали, вы встали на один уровень с теми, кого так любят обличать наши либералы. Вы стали много хуже любого тирана, ведь он претендует только на тела и поступки, а вы — на мысли и ценности. На то, чтобы указывать другим, как все понимать и во что верить. Приятно ощущать себя властительницей душ?
— Заткнись! — заорала Шапоклякович.
Я первый раз в жизни видел, чтобы царевна-критик потеряла самообладание: трясущиеся руки, по лицу ползут красные пятна, губы кривятся, глаза выпучены чуть ли не сильнее, чем у Тельцова.
— Литература — не то, что вы ей назначаете… — Говорить мне было все сложнее, голова кружилась сильнее, голос слабел, лихорадка трясла меня, словно ураган одинокий листок. — …а то, что читают люди… И она вам неподвластна, что бы вы… вы что бы… ни думали об этом… Истинная свобода вам не по зубам… и рано или поздно ваш кровавый режим рухнет.
Чернота сгустилась перед глазами, и похоже, что рухнул уже я сам, банально на пол.
Очнулся от того, что меня довольно грубо положили на кровать, приложив затылком о деревянное изголовье.
— Сыворотка правды! Мы знаем, где можно ее достать! К ночи привезут! Он заговорит! — зачастила Гулина, донесся голос Тельцова, шаги, и все затихло.
Открыв глаза, я обнаружил, что вновь остался в номере один.
Встать на этот раз оказалось еще труднее, чем после первого избиения, в боку кололо, как бы не сломанное ребро, ноги подгибались, трясучка то и дело возвращалась, хватала меня ледяными лапами. Но я все же добрался до туалета и, опершись о раковину, уставился в зеркало, покрытое мыльными потеками.
На меня смотрел незнакомец.
Переносица распухла, нос кривой, как у боксера, левая бровь — сплошная корка крови, под правым глазом — фонарь, губы ободраны, коричневые засохшие потеки надо ртом и на подбородке, поверх них свежие, алые. Отважный свободный творец, надежда русской прозы, восходящее солнце отечественной словесности, титан мысли после встречи… удивительно, но не с псами кровавого режима, а с коллегами по литературной тусовке, с борцами за все хорошее против всего плохого.
— Вот красавец, — сказал я, и принялся умываться.
А потом задвинул щеколду, вытащил нетбук и продолжил с того места, где меня прервали.
На клавиатуру изредка падали капли крови, размазывались уродливыми пятнами. Ушибленный непонятно где правый локоть дергало при каждом движении, нормально дышать я не мог, а слабость порой выключала меня, так что я не понимал, кто я такой и где нахожусь.
Но я всегда возвращался, я кусал губы, чтобы боль привела меня в чувство — если бы не она, если бы не все эти ушибы, переломы и ссадины, я бы неизбежно заснул. Текст понемногу рос, счетчик исправно сообщал, сколько именно знаков и слов породил мой мозг.
Эх, если бы только эти уроды оставили меня в покое хоть до утра!
