Эль-Ариш (в 275 километрах от Каира) защищало около 2000 турок и их союзников-арабов. К 17 февраля туда явился Наполеон с главными силами армии. Были сооружены окопы и батареи. Солдаты, изможденные и страдавшие от жажды, «громко роптали», несправедливо обвиняя ученых в организации этого похода, но успокоились перед боем{621}. К 19 февраля ядра пробили в стенах бреши, достаточные для штурма. Наполеон потребовал сдать крепость, и заместитель коменданта Ибрагим Низам, командир магрибинцев эль-Хаджи Мухаммед и ага арнаутов эль-Хаджи Кадир приняли его условия[71]. Эти солдаты и их ага (офицеры) поклялись на Коране, «что ни они сами, ни их воины никогда не будут служить в армии Джеззар-паши и не вернутся в Сирию год, считая с сего дня»{622}. Наполеон позволил им вернуться домой с оружием, но нарушил свое обещание в отношении пленных мамлюков и разоружил их. До второй половины XX века, особенно на Ближнем и Среднем Востоке, законы войны были просты, жестоки и почти незыблемы. Дать слово и нарушить его считалось тягчайшим преступлением.
25 февраля Наполеон изгнал мамлюков из Газы, захватив множество боеприпасов, 6 орудий и 200 000 порций сухарей. «Лимонные деревья, оливковые рощи, неровность местности в точности напоминали пейзаж в Лангедоке, – сказал он Дезе. – Как будто находишься около Безье»{623}. 1 марта в Рамле он узнал от монахов-капуцинов, что солдаты из гарнизона Эль-Ариша были здесь, направлялись в Яффу, лежащую в 16 километрах, и «говорили, что они не собираются соблюдать условия сдачи, которые французы первыми и нарушили, разоружив их»{624}. Монахи оценили численность войск в Яффе в 12 000 человек, к тому же в город «из Стамбула прибыло много пушек и боеприпасов». Поэтому Наполеон сосредоточил войска в Рамле, а в полдень 3 марта взял Яффу в осаду. «Бонапарт с немногочисленными спутниками приблизился на сто ярдов [к стенам города], – вспоминал Догро. – Когда мы возвращались, нас заметили. Одно из ядер, пущенных по нам неприятелем, упало очень близко от командующего и обдало его землей»{625}. 6 марта осажденные предприняли вылазку, и это дало Догро повод отметить, насколько разношерстной была турецкая армия: «Там были магрибинцы, албанцы, курды, анатолийцы, караманцы, дамаскинцы, алеппцы и негры из Текрура [совр. Сенегал]… Их отбросили назад»{626}.
На заре следующего дня Наполеон отправил губернатору Яффы вежливое послание, призвав к сдаче и объяснив, что его «сердце печалят беды, которые обрушатся на город, если он подвергнется атаке». В ответ губернатор неблагоразумно выставил на городской стене отрубленную голову парламентера. Наполеон приказал пробить брешь в стене, и к 17 часам тысячи разъяренных, измученных жаждой французов были внутри. «Ужасные картины! – отметил один из ученых. – Звук выстрелов, вопли женщин и отцов, груды тел, дочь, насилуемая на трупе ее матери, запах крови, стоны раненых, крики победителей, спорящих из-за добычи». Наконец французы остановились, «пресытившиеся кровью и золотом, на груде мертвых»{627}.
В рапорте Директории Наполеон признал, что «на разграбление и все ужасы войны было дано 24 часа, и это никогда прежде не казалось мне настолько отвратительным»{628}. Он (сильно поспешив) заверил правительство, что после побед при Эль-Арише, Газе и Яффе «республиканская армия владеет Палестиной». В Яффе погибли 60 французов, 150 были ранены. Неприятельские потери и количество жертв среди мирного населения остались неизвестным и[72].
В Яффе Наполеон чрезвычайно жестоко обошелся с пленными (некоторые из них, но не все дали в Эль-Арише клятву и нарушили ее). 9 и 10 марта солдаты из дивизии Бона отконвоировали тысячи пленных на берег моря примерно в миле от города и хладнокровно перебили[73]. «Вы… прикажете адъютанту отвести всех канониров, захваченных с оружием, и остальных турок, к кромке берега, – прямо наставлял Наполеон Бертье, – и, приняв меры, чтобы ни один не сбежал, расстрелять»{629}. Сам Бертье считал, что эти люди были обречены тогда, когда гарнизон Яффы отказался капитулировать, то есть вне зависимости от событий в Эль-Арише, и не различал гибель в бою и хладнокровное убийство{630}. Луи-Андре Перюс, старший квартирмейстер, рассказывал матери:
