Около трех тысяч человек сложило оружие и по распоряжению главнокомандующего было немедленно отконвоировано в лагерь. Пленных разделили на египтян, магрибинцев и турок. На следующий день всех магрибинцев вывели к морю, и два батальона принялись их расстреливать. У них не было иного способа спастись, кроме как броситься в море. Они [французы] могли стрелять по ним, и мгновенно волны окрасились кровью и покрылись трупами. Нескольким представился случай спастись на скалах; они [французы] послали солдат на лодках, чтобы их прикончить. Мы оставили на берегу отряд, и наше коварство привлекло немногих из них, без жалости перебитых… Нам посоветовали не тратить порох, и мы имели жестокость убить их штыками… Этот пример научит наших врагов не верить французам, и рано или поздно кровь этих трех тысяч жертв падет на нас же{631}.
Перюс оказался прав. В мае 1801 года, когда французы оставили Эль-Афт на Ниле, турки обезглавили всех не сумевших скрыться французов, и, когда присутствовавший при бойне англичанин попытался остановить убийц, они «ответили возмущенными восклицаниями: “Яффа! Яффа!”»{632} Капитан Кретли, другой свидетель резни в Яффе, видел, как «первую группу пленных расстреляли, а на остальных напала кавалерия… Их загнали в море, они пытались вплавь добраться до скал в сотне ярдов от берега… Но не спаслись, потому что эти бедолаги не справились с волнами»{633}.
Французские источники того времени (турецкие, по понятным причинам, отсутствуют) сильно разнятся в оценке количества убитых. Обычно речь идет о 2 200–3500. Встречаются оценки и выше, однако они, как правило, приводятся в политически ангажированных, антибонапартистских источниках{634}. Поскольку Наполеону сдалось около 2000 солдат многоязыкой турецкой армии, среди казненных определенно были и не присутствовавшие в Эль-Арише – те, кто оборонял в Яффе караван-сарай после того, как французы пробили стены и захватили остальные районы города, и сдался, получив от Евгения Богарне обещание сохранить им жизнь. (Именно это мог иметь в виду Перюс, говоря, что избиение отучит верить французам.) Был в этом и элемент расизма: пленных европейцев Наполеон, конечно, не стал бы казнить.
Сам Наполеон оценивал количество убитых менее чем в 2000 человек: «Они были дьяволами, слишком опасными для того, чтобы их отпустить во второй раз, и мне не оставалось ничего другого, кроме как перебить их»{635}. В другом случае он признал 3000 жертв и заявил члену английского парламента: «Ну, я был вправе… Они убили моего парламентера – отрубили голову и насадили ее на копье… Было недостаточно провизии для французов и для турок, поэтому или те или другие должны были погибнуть. Я не сомневался»{636}. Довод касательно провианта неубедителен, ведь в Яффе французы нашли около 400 000 порций сухарей и около 91 000 килограммов риса. Но Наполеон, вероятно, понимал, что у него слишком мало людей и он не может выделить батальон для конвоирования такого количества пленных в Египет через Синайскую пустыню{637}. Как видно из замечаний Наполеона о сентябрьских убийствах в Париже и его поведения в Бинаско, Вероне и Каире, он признавал крутые, даже жестокие меры, если считал, что положение их требует. Особенно Наполеон был заинтересован в том, чтобы 800 обученных турецких артиллеристов больше не могли воевать. (Если бы он в 1795 году принял предложение султана, многие из этих людей оказались бы его учениками.) Он мог поверить им на слово один раз, но не дважды. К тому же, воюя с 79-летним Джеззар-пашой, известным своей выдающейся жестокостью (в том году паша повелел зашить 400 христиан в мешки и утопить в море), Наполеон мог считать необходимым выглядеть столь же безжалостным{638}.
