Отступления уничтожают больше людей и припасов, чем самые кровопролитные сражения[274].
На следующий день Наполеон осмотрел поле битвы. «Целые шеренги русских полков, лежавших на земле, пропитанной их кровью, указывали, что они предпочли погибнуть, но не отступили ни на шаг, – вспоминал Боссе. – Наполеон собрал все возможные сведения об этих печальных местах, даже изучал номера на мундирных пуговицах, чтобы… определить вид и позицию задействованного неприятелем соединения, но главной заботой его было попечение о раненых»{2300}. Когда лошадь Наполеона наступила на умирающего русского солдата, император стал «расточать этому несчастному человеколюбие», а когда штабной офицер напомнил, что перед ним «всего лишь русский», Наполеон отрезал: «После победы нет врагов – все люди»{2301}.
10 сентября император, рассчитывая, что занятие Москвы ослабит давление на Макдональда и Шварценберга (действовавших соответственно севернее и южнее русской столицы), известил последнего: «Теперь противник поражен в сердце, он уделяет внимание только сердцу и не думает о конечностях»{2302}. Мюрат начал преследование отступающих русских, занял Можайск и взял в плен 10 000 их раненых. На следующий день (после двухдневного отдыха) главные силы французской армии возобновили наступление. К этому времени стало ясно, что русские не собираются давать еще одно крупное сражение в виду Москвы. «Наполеон подобен быстрому потоку, который мы не могли остановить, – объяснил Кутузов, принимая решение оставить город, – а Москва – это губка, которая всосет его в себя»{2303}. Русская армия проследовала через Москву утром 14 сентября. Когда стало ясно, что город будет оставлен, почти все население бросило свои жилища и двинулось вослед войскам, пряча или уничтожая все, чем могли воспользоваться захватчики и что было невозможно увезти. Из 250 000 москвичей в городе осталось около 15 000 (многие из них нерусские). Из окрестных деревень в Москву потянулись мародеры{2304}. 13 сентября смотритель музея Московского университета [Ришар] и делегация москвичей-французов, посетив ставку Наполеона, объяснили ему, что город пуст и ждать бояр с ключами и хлебом-солью не приходится{2305}. Взамен предприимчивый старик-крестьянин предложил императору экскурсию по главным достопримечательностям Москвы и себя в качестве гида. Наполеон вежливо отказался[275]{2306}.
Когда с Поклонной горы солдаты увидели город, они стали кричать: «Москва! Москва!» – и зашагали бодрее. «Москва имела вид восточный, точнее, заколдованный, – вспоминал капитан Август Генрих фон Брандт из Вислинского легиона, – с ее пятьюстами куполами, позолоченными или окрашенными в ярчайшие цвета, торчащими здесь и там над настоящим морем домов»{2307}. Наполеон выразился прозаически: «Вот он, наконец, этот знаменитый город! Пора!»{2308} Мюрат оставил в покое арьергард отступающей русской армии и вошел в Москву. Ради безопасности и снабжения, а также чтобы Великая армия не разграбила город, в нем расположились лишь императорская гвардия и итальянская королевская гвардия. Остальные встали лагерем в окрестностях, но солдаты очень скоро нашли путь в город и занялись мародерством.
Утром во вторник, 15 сентября, Наполеон въехал в Москву, водворился в Кремле (после того как крепость проверили на наличие мин) и рано лег спать[276]. «Этот город столь же велик, как Париж, – писал Наполеон Марии-Луизе, – и в нем всего в достатке»{2309}. Сегюр писал, что «при виде этого дворца… в душе Наполеона снова вспыхнула надежда»[277], но на закате во всем городе одновременно начались пожары, с которыми нельзя было справиться из-за сильного северо-восточного ветра, к тому же губернатор Федор Ростопчин распорядился перед оставлением Москвы вывезти или уничтожить все приспособления для тушения огня и затопить пожарные суда[278]{2310}. «Я предаю огню дом свой, – оставил Ростопчин французам послание в усадьбе Вороново близ Москвы, – чтобы он не был осквернен вашим присутствием»{2311}. (Впоследствии его чествовали за распоряжение поджечь Москву, но эта заслуга отчасти принадлежит заключенным, которых Ростопчин выпустил из московских тюрем[279]. В конце жизни он – к недоумению друзей и родных – отрицал, что сделал это{2312}.) Пожар той ночью был настолько ярок, что, находясь в Кремле, можно было читать без лампы.
