5 сентября на юго-западной окраине Бородинского поля Наполеон захватил Шевардинский редут, далеко отстоящий от главной позиции русских и поэтому не в достаточной мере обороняемый[259]. Здесь погибло, было ранено или попало в плен около 6000 русских и 4000 французов. Затем Наполеон приготовил армию к схватке, которой жаждал уже десять недель, со времени перехода Немана. С начала кампании жертвами тифа стали 110 000 солдат, но умерли не все, многие просто отстали{2270}. Таким образом, Наполеон в решающем сражении выставил около 103 000 солдат с 587 орудиями – против 120 800 солдат при 640 орудиях у Кутузова[260]. В предшествовавшие битве три дня русские возвели грозные редуты и флеши (полевые укрепления в виде стрелы), углубили рвы и наметили для артиллерии зоны обстрела. Сейчас на Бородинском поле можно осмотреть несколько восстановленных редутов и флешей[261] 1812 года.
За день до битвы в ставку Наполеона приехал барон де Боссе с портретом короля Римского, прикрепленным к крыше кареты. По словам Фэна, Наполеон принял картину Франсуа Жерара «с чувством, которое он едва сдерживал» и поставил ее на стул у своего шатра, чтобы солдаты могли полюбоваться на будущего императора{2271}.
«Господа! – заявил он офицерам, явившимся на совещание. – Если бы моему сыну уже исполнилось пятнадцать лет, то, будьте уверены, он был бы здесь во плоти, а не на портрете»{2272}. Вскоре Наполеон приказал: «Заберите его и спрячьте – он слишком мал для того, чтобы видеть поле боя». (Мальчику и в самом деле было всего восемнадцать месяцев. Картина при отступлении была утрачена, но Жерар сделал с нее копии.)
Боссе нашел Наполеона «в полном порядке… ни в малейшей степени не затронутым тяготами столь стремительного, непростого наступления». Это противоречит данным историков, приписывающих императору в тот день приступ цистита, лихорадки, грипп, аритмию, затрудненное дыхание, сильный насморк{2273}. Сам Наполеон рассказал Марии-Луизе, что накануне сражения «очень устал», но на следующий день (как и во множестве писем) заверил, что совершенно здоров. В день битвы он встал в 3 часа, после беспокойного сна, и бодрствовал до 21 часа. Граф Солтык заявлял, что во время битвы Наполеон был сильно простужен, но Сегюр записал, что Наполеона «снедала лихорадка… Эта новая болезнь осложнялась у него припадками старого страдания. Со вчерашнего дня он страдал приступами той ужасной болезни, которая давно уже давала себя чувствовать»[262]. (Возможно, это намек на вернувшийся геморрой, который пятью годами ранее лечили пиявками{2274}.) Во время битвы Наполеон на Шевардинском редуте оставался довольно малоподвижным. Лежен вспоминал: «Всякий раз, возвращаясь с одного из многочисленных своих заданий, я находил его сидящим в прежней позе, следившим в складную подзорную трубу за всеми передвижениями и невозмутимо отдающим приказы»{2275}.
За день до сражения Наполеону, Бертье, Евгению Богарне и некоторым другим штабным офицерам, осматривавшим границы предстоявшего поля боя, пришлось спасаться, когда по ним стали стрелять картечью и появилась угроза нападения казаков{2276}. Император убедился, что позиции русских крепки, но, когда он послал нескольких офицеров подряд для разведки, те не заметили в центре Большой редут [батарея Раевского], построенный московским ополчением для 18 (вскоре их стало 24) орудий[263]. Они также упустили из виду, что этот редут и две флеши в центре располагаются на двух отдельных возвышенностях и что существовала и третья флешь, скрытая из виду.
Воины! – гласило воззвание, написанное в ночь перед сражением. – Вот сражение, которого вы столько желали. Победа зависит от вас. Она необходима для нас; она доставит нам все нужное: удобные квартиры и скорое возвращение в отечество. Действуйте так, как вы действовали при Аустерлице, Фридланде, Витебске и Смоленске. Пусть позднейшее потомство с гордостью вспомнит о ваших подвигах в сей день. Да скажут о каждом из вас: он был в великой битве под Москвою!{2277}
