Не успели французы приступить к грабежу, как им пришлось спасать Москву от самих же москвичей. Французам, не знакомым с городом и не имевшим пожарного инвентаря, задача была не по плечу. Они расстреляли около 400 поджигателей, но 6500 из 9000 крупных зданий или сгорели дотла, или обрушились{2313}. Наполеон вспоминал, что многие французы погибли, «мародерствуя в пламени»{2314}. Москвичи, приводившие город в порядок после отступления французов, собрали обугленные останки почти 12 000 человек[280] и более 12 500 лошадей{2315}.
Наполеон быстро уснул под кремлевскими люстрами в железной походной кровати. В 4 часа 16 сентября его разбудили известием о пожаре. «Какое страшное зрелище! – воскликнул он, глядя из окна, стекла которого уже раскалились от огня. – Это они сами поджигают! Столько дворцов! Какая решимость! Какие люди! Это – скифы!»[281]{2316} (Как обычно, Наполеон в поисках аналогии обратился к древности, в данном случае к упомянутому Геродотом индоиранскому народу, известному своей беспощадностью.) Наполеон едва и сам не погиб: часовые легкомысленно позволили целому артиллерийскому парку остановиться под окном его спальни. «Отборное войско императора и сам он неминуемо погибли бы, если бы хоть одна искра из тех, которые летели на наши головы, упала на артиллерийский ящик», – отметил Сегюр[282]{2317}. В 17:30 Наполеон, проведший большую часть дня за организацией из солдат пожарных команд, ломавших дома, чтобы преградить путь огню, и допросивший двоих поджигателей, внял мольбам Бертье, Мюрата и Евгения Богарне и, когда пламя охватило Арсенальную башню, решил покинуть город. Сегюр вспоминал: «Жгучий воздух, горячий пепел, огненные искры – все это затрудняло дыхание»[283]{2318}. Двухчасовой переезд в царский Петровский дворец (в 10 километрах от Кремля) был опасным предприятием: иногда приходилось идти пешком, так как лошади боялись огня. К этому времени огонь и руины мешали выйти из ворот Кремля, и Наполеон покинул крепость через подземный ход, ведущий к реке{2319}. «Воспользовавшись длинным обходным путем, – вспоминал генерал Антуан-Этьен-Никола Фантен-дез-Одоард, – он оказался вне опасности»{2320}. Управляющий казначейства короны Гийом Перюс, также спасшийся, рассказывал брату: «Мы варились в своих каретах… Лошади не хотели идти вперед. Я испытывал сильнейшее беспокойство за казну»{2321}. Казна уцелела и вскоре приумножилась, когда в специально построенной плавильне переплавили предметы, взятые в основном из дворцов и церквей, и получили 5307 килограммов золота и 294 килограмма серебра{2322}.
Рассуждая о походе в Россию два года спустя, Наполеон признал, что когда он «пришел в Москву, то решил, что дело сделано»{2323}. По его утверждению, он мог перезимовать в богатой Москве, если бы не «событие, которое невозможно было предугадать, так как, кажется, ему нет примера в мировой истории. Но, ей-богу, нужно признать, что оно выдает чертовски сильный характер»{2324}. Хотя уцелевшей от огня части города хватало для размещения войск на зиму, а в кладовых частных домов нашлись кое-какие припасы, их ни в коей мере не было достаточно для нужд более чем 100-тысячной армии в течение полугода. Лошадям не хватало корма, в костры приходилось бросать мебель из красного дерева и золоченые оконные рамы, и вскоре армия перешла на тухлую конину{2325}. Теперь представляется, что для французов было бы лучше, если бы город сразу выгорел дотла: им пришлось бы немедленно уйти.
За 82 дня, от перехода через Неман до вступления в Москву, центральная группировка Великой армии уменьшилась более чем наполовину. По данным, имевшимся в то время у Наполеона, к концу Бородинского сражения он потерял уже 92 390 человек{2326}. Однако он вел себя так, словно и не находился в стесненном положении. Два дня Наполеон, живя в красивом Петровском дворце, обдумывал почти немедленное возвращение на Западную Двину, для чего армия совершила бы круговой обход, а корпус Евгения Богарне изобразил бы наступление на Санкт-Петербург{2327}. Наполеон заявил Фэну, что к середине октября, вероятно, сможет оказаться между Ригой и Смоленском. Но, хотя он начал изучать карты и готовить приказы, этот план поддержал лишь принц Евгений. Другие старшие офицеры отнеслись к идее с «отвращением». Они заявили, что армии требуется отдых, а идти на север – значит «идти навстречу зиме, как будто она сама вскоре не явится», и убеждали Наполеона просить мира{2328}. Армейским хирургам требовалось больше времени на лечение раненых, и они утверждали, что и на руинах Москвы можно найти для этого возможности{2329}. Наполеон заявил советникам: «Не рассчитывайте, что те, кто сжег Москву, несколько дней спустя заключат мир; если повинные в этом решении партии сейчас имеют влияние в кабинете Александра, все надежды, которыми, как я вижу, вы себя льстите, напрасны»{2330}.
