Бородинская битва (самое кровавое однодневное сражение в истории до битвы на Марне в 1914 году) состоялась в понедельник 7 сентября 1812 года[264]. «Император спал очень мало», – вспоминал Рапп, постоянно будивший его, когда привозили донесения с аванпостов (из них следовало, что ночью русские не уйдут в очередной раз). Император, встав в 3 часа, выпил пунша. Он сказал Раппу: «Фортуна – настоящая распутница. Я всегда это говорил и начинаю испытывать»{2278}. Наполеон прибавил, что армия знает: продовольствие можно найти лишь в Москве. «Бедная армия! Она очень уменьшилась в числе, – сказал он, – но то, что от нее осталось, в порядке. Кроме того, моя гвардия цела»{2279}. Позже он распахнул полы шатра, прошел мимо двух часовых и произнес: «Холодновато, но вот славное солнце; это солнце Аустерлица»{2280}.
В 6 часов 100-пушечная батарея французов начала обстреливать центр русской позиции. В 6:30 атаку начал Даву. (Русский адъютант вспоминал, что ему пришлось скакать через поле боя с открытым ртом, чтобы ослабить давление на барабанные перепонки.)
22 000 отборных пехотинцев из трех дивизий генералов Луи Фриана, Жана Компана и Жозефа Дессе побригадно выступили в колоннах при непосредственной поддержке 70 орудий. За ними последовали три дивизии Нея (10 000), а 7500 вестфальцев были оставлены в резерве. Яростный бой продолжался все утро. Под Даву была убита лошадь, сам он был контужен. Русские продемонстрировали обычное нежелание сдать позицию. В итоге для штурма флешей Наполеону пришлось выделить до 40 000 пехотинцев и 11 000 кавалеристов. И, лишь взяв в штыки две флеши, французы заметили третью, с которой противник открыл огонь по незащищенному тылу двух, им оставленных. Захватить это укрепление французам удалось лишь ценой значительных потерь. Флеши переходили из рук в руки семь раз[265]. Именно в бою на истощение знали толк русские, и именно его столь далеко от Франции следовало избегать Наполеону.
К 7:30 солдаты Евгения Богарне в рукопашном бою захватили Бородино, но сильно отдалились от позиции, перейдя по мосту Колочь и устремясь к Горкам. Они понесли тяжелый урон во время отхода к Бородину, однако им удалось удержать деревню до конца сражения. В 10 часов Понятовский занял деревню Утица, а пехотная бригада генерала Морана захватила Большой редут, но, поскольку атакующие не получили должной поддержки, их вскоре отбили, нанеся значительные потери. В 10 часов, когда Багратионовы флеши наконец оказались в руках французов, сам Багратион при контратаке получил смертельное ранение: осколок снаряда раздробил левую ногу.
Когда Даву поздним утром занял деревню Семеновское (120 домов), Наполеон смог, выдвинув артиллерию, обстреливать левый фланг противника. Около полудня наступил переломный момент: маршалы (семь действующих и два будущих) упрашивали Наполеона бросить в бой гвардию, чтобы прорвать растянутые порядки русских. Четырежды раненный Рапп также умолял Наполеона это сделать.
Император отказался. Почти в 2900 километрах от Парижа, безо всякой надежды на пополнение даже его дерзость имела предел. К тому же шанс, если он имелся, был упущен. Сегюр рассказывал, что посланец Нея генерал Бельяр, Даву и Мюрат просили двинуть Молодую гвардию против приоткрытого левого фланга русских, но Наполеон усомнился и отправил генерала оценить положение еще раз{2281}. В этот момент явился Бессьер, объявивший, что русские «далеко не находятся в беспорядке и уже удалились на вторую позицию»[266]. Бельяру Наполеон сказал, что, «прежде чем дать свои резервы, он должен хорошо видеть расположение фигур на шахматной доске»[267] (этой метафорой он воспользовался несколько раз).
Сегюр видел за этим решением политический мотив: пеструю многоязыкую армию составляли «чуждые друг другу люди, не связанные ничем, кроме успеха», и Наполеон счел необходимым сохранить это отборное, преданное войско – свою гвардию{2282}. Он не мог пожертвовать гвардией в то время, когда казаки Платова угрожали его левому флангу и тылам, а если бы он отправил ее на южный фланг по Старой Смоленской дороге в полдень, когда Понятовский еще не занял одну сторону этой дороги, гвардия могла понести серьезный урон от огня русской артиллерии. Позднее, когда Дарю, Дюма и Бертье снова потребуют ввести в бой гвардию, Наполеон возразит: «А если завтра будет новая битва, то с чем я буду вести ее?»[268] Вопреки распространенному перед сражением воззванию, до Москвы оставалось еще 105 километров. Отправляя Молодую гвардию на поле боя, Наполеон несколько раз повторил Мортье, чтобы тот ничего не предпринимал без его прямого приказа: «Император поручает ему сохранить поле битвы… Пусть он сделает для этого все, что нужно, но не больше!»[269]{2283}
