Кутузов, не теряя времени, сдвинул порядки. Большой редут продолжал, по словам Армана де Коленкура, «обстреливать адским огнем»[270] центр французской позиции, чем срывал всякую масштабную атаку на каком бы то ни было участке{2284}. В 15 часов Евгений Богарне с тремя пехотными колоннами атаковал редут, а кавалерия сумела прорваться на него с тыла. Атака стоила жизни Монбрену и Огюсту де Коленкуру, брату обер-шталмейстера. «Вы слышали? – спросил у него Наполеон, когда известие дошло до ставки. – Хотите уйти?»{2285} Арман де Коленкур «ничего не ответил императору, но не ушел, а только чуть-чуть приподнял шляпу в знак благодарности и отказа»[271]{2286}.
К 16 часам поле боя было за Великой армией. Принц Евгений, Мюрат и Ней повторили просьбу дать им гвардию (в этот раз гвардейскую кавалерию), и Наполеон снова отказал{2287}. «Не хочу видеть, как ее перебьют, – объяснил он Раппу. – Я уверен, что выиграю битву и без нее»{2288}. В 17 часов Мюрат по-прежнему стоял за посылку гвардии, но Бессьер теперь возражал: он напомнил, что «между ним и Францией лежит Европа». К этому времени переменил свое мнение и Бертье, прибавивший, что в любом случае уже поздно{2289}. Отступив к 17 часам примерно на километр, русские остановились и приготовились защищать новые позиции, которые изнуренная Великая армия была готова обстреливать, но не атаковать. Наполеон приказал генералу Жану Сорбье, командующему гвардейской артиллерией, открыть огонь по новым позициям русских: «Ну, если они этого хотят, пусть получают»{2290}.
Когда стемнело, Кутузов, понесший огромные потери (до 43 000 человек)[272], отступил, но сопротивление русских было настолько отчаянным, что французы взяли всего 1000 пленных и 20 пушек{2291}. («Я захватил несколько тысяч пленных и 60 орудий», – тем не менее написал Наполеон Марии-Луизе{2292}.) Общие потери сторон оказались таковы, как если бы на протяжении всех десяти часов сражения каждые пять минут заполненный пассажирами авиалайнер падал на этом участке площадью 15,5 квадратного километра и все на борту погибали бы или получали бы травмы. Кутузов незамедлительно отправил царю донесение о славной победе, и в Санкт-Петербурге снова устроили благодарственный молебен. В 19 часов Наполеон обедал с Бертье и Даву в своем шатре, поставленном за Шевардинским редутом. «Я заметил, что, вопреки обычному, он побагровел, – записал Боссе. – Его волосы были растрепаны, он выглядел усталым. Его сердце оплакивало утрату стольких храбрых генералов и солдат»{2293}. Вероятно, Наполеон жалел также о том, что, хотя поле боя осталось за ним, путь к Москве был открыт и французы потеряли гораздо меньше, чем русские (6600 убитых и 21 400 раненых), ему не удалось добиться столь нужной ему решительной победы – отчасти из-за неизобретательного маневрирования, то есть фронтальных атак, отчасти из-за нежелания рискнуть резервами. В этом смысле битву при Бородине проиграли и Наполеон, и Кутузов. «Меня упрекают за то, что я не погиб при Ватерлоо, – признавался Наполеон на острове Святой Елены. – Я думаю, мне скорее следовало погибнуть в битве под Москвой»{2294}.
Наполеона явно тревожила мысль, что в полдень следовало бросить в бой гвардию. В 21 час он вызвал генералов Дюма и Дарю и расспросил о судьбе раненых. Затем уснул на двадцать минут, внезапно проснулся и продолжил говорить: «Люди удивятся, что я не пожертвовал своими резервами, чтобы добиться большего, но мне пришлось сохранить их для решительного удара в крупной битве, которую противник даст перед Москвой. Успех дня был обеспечен, и мне приходилось думать об успехе всей кампании»{2295}. Вскоре после этого Наполеон совершенно потерял голос и был вынужден отдавать распоряжения письменно, но секретарям оказалось трудно разобрать его почерк. Фэн вспоминал, что Наполеон «в ходе этой молчаливой работы громоздил страницы и колотил по столу, когда приказ приходилось переписывать»[273]{2296}.
Ларрей в тот день провел двести ампутаций. После сражения второй шеволежерный полк гвардии (голландские «красные уланы») заночевал в лесу, захваченном пехотой Понятовского. Между деревьев лежали горы трупов, и солдатам, чтобы поставить палатки, пришлось перенести в другое место множество тел{2297}. «Чтобы найти воду, приходилось далеко отъезжать от поля боя, – отмечал в мемуарах Луи-Жозеф Вионне, майор Средней гвардии. – На поле невозможно было найти чистую воду. Она была настолько смешана с кровью, что даже лошади отказывались ее пить»{2298}. Когда на следующий день Наполеон приехал, чтобы поблагодарить и наградить уцелевших солдат 61-го линейного полка, он спросил командира, почему третий батальон не на параде. «Государь! – ответил тот. – Он в редуте»{2299}.
