Офицеры, сержанты и рядовые Старой гвардии! Я прощаюсь с вами. Двадцать лет я неизменно видел вас храбрыми и верными, идущими дорогой чести. Вся Европа объединилась против нас. Неприятель, опередив нас на три дня марша, вошел в Париж. Я шел, чтобы изгнать его. Он не удержался бы там и три дня. Благодарю вас за благородство, которое вы проявили в этих обстоятельствах в этом же месте. Но часть армии, не разделявшая эти чувства, оставила меня и перешла в лагерь противника… С тремя сохранившими верность частями армии, пользуясь одобрением и поддержкой подавляющей части населения, я мог бы отойти к Луаре или моим крепостям и еще несколько лет продолжать войну. Но прибавление к войне против иноземцев войны междоусобной разрывало бы дальше грудь нашей прекрасной страны, да и можем ли мы ценой всех этих жертв и разрушений одолеть объединенную Европу, поддержанную влиянием, которое оказал город Париж и которым удалось овладеть клике? В этих обстоятельствах меня заботят лишь интересы страны и покой Франции. Я принес в жертву свои прерогативы и готов поступиться личными правами, поскольку целью всей моей жизни были счастье и слава Франции. Вы, солдаты, всегда преданно следуйте путем долга и чести. Верно служите новому суверену. У меня есть миссия, и, чтобы ее выполнить, я соглашаюсь жить: она состоит в том, чтобы рассказать потомству о великих делах, которые мы вместе совершили… Все вы – мои дети. Я не могу обнять всех, поэтому я сделаю это, обняв вашего генерала{2779}.
Затем Наполеон расцеловал Пети в обе щеки и объявил: «Я обниму “орлы”, служившие нам проводниками столько славных дней». После этого он трижды обнял одно из знамен, через полминуты поднял левую руку и сказал: «Прощайте! Сохраните меня в своих воспоминаниях! Adieu, дети мои!» Затем Наполеон сел в карету и помчал, а оркестр гвардии сыграл на фанфарах и барабанах приветствие «Pour l’Empereur». Излишне говорить, что солдаты и офицеры (и даже некоторые из присутствовавших там иностранцев) плакали, иные были вне себя от горя, а все остальные кричали: «Да здравствует император!»
К ночи кортеж из четырнадцати карет с конным эскортом, преодолев почти 115 километров, достиг Бриара. Наполеон заночевал на почтовой станции. «Прощай, дорогая Луиза, – написал он жене, – люби меня, думай о своем лучшем друге и своем сыне»{2780}. В следующие шесть дней Наполеон останавливался на ночлег в Невере, Роане, Лионе, Донзере, Сен-Канна и Люле. В 10 часов 27 апреля он приехал во Фрежюс на южном побережье Франции. Пятисотмильное путешествие по югу страны с его традиционными роялистскими симпатиями было не вполне безопасным, и иногда Наполеону, чтобы не быть узнанным, приходилось надевать мундир Коллера, русский плащ, даже прикреплять к шляпе белую кокарду Бурбонов. В Оранже в окно его кареты бросили несколько булыжников. В Авиньоне на каретах испортили наполеоновский герб, а слуге пригрозили смертью, если он не крикнет: «Да здравствует король!» (Год спустя маршала Брюна застрелили роялисты, а его тело бросили в Рону.) 23 апреля у Валанса Наполеон встретился с Ожеро. Престарелый маршал, один из первых дивизионных командиров Наполеона в Италии в 1796 году, снял все полученные от него награды, кроме красной ленты Почетного легиона. Теперь он «осудил честолюбие Наполеона и напрасное кровопролитие ради собственного тщеславия» и откровенно пожалел, что тот не погиб в бою{2781}.
