Наполеон и Ней встретились в Осере утром 18 марта, но, так как Ней привез с собой рапорт, призывающий Наполеона поклясться: «…отныне вы посвятите себя тому, чтобы исправить то зло, которое причинили Франции… вы сделаете людей счастливыми», встреча оказалась прохладной и деловой{2868}. Вместо того чтобы принять его как «на следующий день после битвы под Москвой», Наполеон расспросил его о боевом духе солдат, настроениях в юго-восточных департаментах и происшествиях по пути в Дижон. Ней отвечал немногословно и получил приказ идти на Париж.
Позавтракав 19 марта в Жуаньи, к 17 часам Наполеон добрался до Санса, а пообедал и заночевал в Пон-сюр-Йонна. В час ночи 20 марта, в понедельник, он выехал в Фонтенбло и явился во двор Белой лошади – через одиннадцать месяцев после своего отъезда. В половине второго в Тюильри страдавшего подагрой Людовика XVIII погрузили в карету (непростая задача, учитывая его вес), и он покинул Париж. Сначала король отправился в Лилль, но там гарнизон показался ему враждебным, он пересек бельгийскую границу и в Генте стал дожидаться развития событий. Из-за пристрастия к юбилейным датам Наполеон хотел въехать в Париж 20 марта (в четвертый день рождения короля Римского), и в 21 час назначенного дня он вернулся в Тюильри как император французов.
Во дворе Тюильри Наполеона встречали солдаты и гражданские лица. Сохранилось несколько свидетельств того, что произошло тогда, и очевидцы сходятся в том, что радость и ликование были всеобщими. Полковник Леон-Мишель Рутье (дрался в Италии, Калабрии и Каталонии) прогуливался у тюильрийского Павильона часов и беседовал с товарищами по оружию,
когда неожиданно, без эскорта, в калитке у реки показались очень простые кареты. Объявили о прибытии императора… Кареты въехали, мы бросились к ним и увидели выходящего Наполеона. И тогда все мы впали в исступление; мы беспорядочно наскакивали на него, окружили его, обнимали его, едва не удушили его… Воспоминание о том неповторимом мгновении мировой истории до сих пор заставляет мое сердце колотиться от удовольствия. Счастлив тот, кто, как и я, стал очевидцем этого волшебного появления, итога проделанного в восемнадцать дней пути – более двухсот лье – по земле Франции без пролития хотя бы капли крови{2869}.
Даже генерал Тибо, которому в тот день была поручена защита Парижа с юга, вспоминал: «[Это был] внезапный неодолимый порыв… Могло показаться, что рушится потолок… Я будто снова стал французом, и ничто не может сравниться с восторгом и криками, которыми я пытался показать отряду, что тоже отдаю ему почести»{2870}. Лавалетт вспоминал, что Наполеон взошел по дворцовой лестнице Тюильри «медленно, полузакрыв глаза, с вытянутыми вперед руками, будто слепой, и выражая свою радость лишь улыбкой»{2871}. Натиск доброжелателей был таким, что двери в покои Наполеона с трудом удалось закрыть за ним.
Когда ночью приехал Мольен с поздравлениями, Наполеон его обнял: «Довольно, довольно, мой дорогой. Время любезностей прошло; они сами позволили мне прийти, пусть идут»{2872}.
По сравнению с трудностями похода от залива Жуан смена власти в Париже далась легко. В ту первую ночь в Тюильри заметили, что если в зале аудиенций убрать ковер с королевскими лилиями, то под ним откроются наполеоновские пчелы. «Все дамы немедленно взялись за работу, – рассказывал очевидец об испанской королеве Жюли, голландской королеве Гортензии и их вернувшихся фрейлинах, – и менее чем через полчаса, к огромной радости присутствующих, ковер снова стал императорским»{2873}.
Главнокомандующий должен несколько раз в день спрашивать себя: если неприятельская армия появится на моем фронте, на моем правом или левом крыле, что я тогда сделаю?[330]
