Император, верхом, провел смотр всех полков. Его приветствовали с воодушевлением, пробужденным явлением такого человека храбрецам, к которым прошлое правительство относилось как к убийцам, мамлюкам и разбойникам. Войска четыре часа стояли под ружьем. Радостные восклицания утихли лишь на несколько минут, когда Наполеон обратился к столпившимся вокруг него офицерам и унтер-офицерам с несколькими из тех замечательных, хотя и крепких выражений, которые приличествовали ему одному и которые неизменно заставляли нас позабыть обо всех невзгодах и пренебречь всеми опасностями! [Крики «Да здравствует император!» и «Да здравствует Наполеон!»] прозвучали тысячи раз [и,] верно, были слышны во всем Париже. Охваченные эйфорией, мы все обнимались, не обращая внимания на звания и чины, и более пятидесяти тысяч парижан, наблюдая это прекрасное зрелище, от всего сердца рукоплескали этим благородным, великодушным изъявлениям{2882}.
Рабочие привычки Наполеона не изменились: за три месяца, прошедшие между возвращением в Тюильри и битвой при Ватерлоо, он написал более 900 писем, подавляющее большинство которых посвятил подготовке Франции к грядущей войне. 23 марта Наполеон приказал привезти в Париж с Эльбы свои вещи, в том числе одну корсиканскую лошадь, желтый экипаж и оставшееся белье{2883}. Два дня спустя он уже инструктировал великого камергера графа Анатоля де Монтескье-Фезенсака касательно театральных бюджетов текущего года{2884}.
Даву оказался единственным, кроме Лефевра, маршалом, немедленно явившимся в Тюильри за приказаниями. В кампаниях 1813 и 1814 годов его способности применяли постыдно мало: вместо того чтобы натравить Даву на врагов Франции, маршала все это время держали в Гамбурге в бездействии. После отречения Наполеона он, один из немногих маршалов империи, отказался присягнуть Людовику XVIII. Теперь же Наполеон сделал серьезную ошибку, назначив Даву военным министром, парижским губернатором и командиром столичной Национальной гвардии, и не отправил своего лучшего маршала в Бельгию. По мнению некоторых, решение Наполеона касательно Даву было обусловлено недостатком симпатии между ними – или тем, что присутствие Даву потребовалось бы в Париже в случае осады (правда, без стремительного, решительного успеха действующей армии не имело бы значения, кто командует в Париже){2885}. И Наполеон это отлично понимал. 12 мая он сказал Даву: «Наибольшее несчастье, которого нам приходиться опасаться, – оказаться слишком слабыми на севере и рано потерпеть поражение»{2886}. В день Ватерлоо Даву подписывал бумаги о категориях денежного довольствия армии в мирное время{2887}. Позднее Наполеон высказывал сожаление, что не назначил военным министром Клозеля или Ламарка{2888}. Пока же он забрасывал Даву привычными жалобами. Так, 29 мая, после внимательного смотра пяти направлявшихся в Компьень артиллерийских батарей, Наполеон написал: «Я заметил, что у некоторых зарядных ящиков, вопреки предписанию, нет ведерок с колесной смазкой или запасных частей»{2889}.
