К 3 часам 21 марта 1815 года, во вторник, когда Наполеон отправился спать, его власть во Франции была вполне восстановлена. Из Венской декларации недвусмысленно следовало, что союзники не позволят ему сохранить престол, и Наполеону пришлось готовить страну к вторжению. Но теперь он надеялся, что простые французы, пожившие при Бурбонах, активно его поддержат – в отличие от 1814 года. В некоторой степени это произошло. В следующие несколько недель в депо явилось столько конскриптов, сколько те смогли вместить. В этот мучительный момент французы решали, кому принадлежит их лояльность. Что касается семейства Бонапартов, то 23 марта Наполеон тепло встретил Жозефа, которого теперь не подозревал в заигрываниях с Марией-Луизой. Люсьен явился из своего добровольного римского изгнания, был «без промедления принят» Наполеоном и получил полное прощение. Жерома назначили командиром 6-й дивизии. Кардинал Феш вернулся во Францию, а Гортензия стала смотрительницей Тюильри. Луи Бонапарт и Евгений Богарне держались в стороне (Евгений – по настоянию баварского короля, своего тестя). Мария-Луиза осталась в Австрии, страстно желая Наполеону (которому она в последний раз написала 1 января) поражения{2874}. В письме подруге от 6 апреля ослепленная страстью женщина упомянула, сколько именно дней (восемнадцать) назад она виделась с генералом Нейппергом, а вскоре в последнем сообщении, переданном Наполеону устно, она попросила развода{2875}.
Камбасерес и другие высшие государственные деятели непритворно удивились новостям о возвращении Наполеона. Таким образом, его бегство с Эльбы сделал возможным не разветвленный заговор (как считали Бурбоны), а сила воли и предприимчивость одного-единственного человека{2876}. Камбасерес неохотно возвратился в министерство юстиции, жалуясь: «Все, чего я хочу, – покоя»{2877}. Кое-кто (например, убежденный республиканец Карно, назначенный министром внутренних дел) занял сторону Наполеона, всерьез поверив его обещаниям, что отныне он будет править как конституционный монарх и уважать права французов[331]. Другими министрами стали испытанные бонапартисты, например Лавалетт. Декре снова получил назначение в военно-морское министерство, Мольен – в казначейство, Коленкур – в министерство иностранных дел, а Дарю – в военное министерство.
Маре сделался государственным секретарем. Буле де ла Мерт и Реньо де Сен-Жан д’Анжели получили прежние ключевые посты в Государственном совете. Моле вновь стал генеральным директором путей сообщения{2878}. Савари возглавил жандармерию. Фуше позволили вернуться в министерство полиции, и это доказывает, насколько необходимым человеком он был, несмотря на свою ненадежность. В итоге Наполеону не составило большого труда собрать достаточно опытных и талантливых людей для эффективного управления государством на случай, если военная обстановка каким-либо образом выправится. Когда Наполеон увидел Раппа, получившего от Бурбонов дивизию, он игриво (и, наверное, достаточно больно) ткнул его в солнечное сплетение со словами: «Что, негодяй, хотели меня убить?» – и вверил ему Рейнскую армию. «Он напрасно силился придать своему лицу выражение суровости», – отметил Рапп в посмертно изданной автобиографии, но «приязнь всегда брала вверх»{2879}. Одним из немногих, чья просьба о возвращении на службу была отклонена, оказался Рустам. «Он трус, – сказал Наполеон Маршану. – Бросьте письмо в огонь и больше не просите меня об этом»{2880}. Наполеон по понятным причинам не хотел видеть своим главным телохранителем человека, который годом ранее сбежал из Фонтенбло. Место Рустама занял Луи-Этьен Сен-Дени, которого Наполеон с 1811 года одевал как мамлюка и звал Али, хотя тот был французом и родился в Версале.
21 марта газета
