Еще прежде, чем Директория узнала о победе при Лоди, она решила (не в последнюю очередь из-за сомнительных успехов Моро и Журдана в Германии) заставить Наполеона разделить свои лавры: публика стала проявлять к нему угрожающе много внимания. Со времени измены генерала Дюмурье в 1793 году любое французское правительство остерегалось вверять чересчур много власти одному военачальнику. Когда Наполеон потребовал передать ему 15 000 солдат из Альпийской армии Келлермана, Директория сообщила, что присылка подкреплений в Италию возможна, однако с условием, что генерал Келлерман разделит с Наполеоном командование Итальянской армией. 14 мая (через четыре дня после боя у Лоди и за день до занятия Милана) Наполеон написал Баррасу: «Я подам в отставку. Природа дала мне сильную волю и некоторые способности. Я не смогу быть полезен здесь, если не буду пользоваться полным вашим доверием». Он называл Келлермана, героя Вальми, «немцем, к тону и принципам которого я не имею уважения»{303}. Тогда же он заявил Карно: «Я не могу служить вместе с человеком, считающим себя первым полководцем Европы. И вообще – один плохой генерал лучше, чем два хороших вместе. С войной дело обстоит так же, как с правлением: это вопрос такта»{304}.
В официальном ответе Директории Наполеон высказался гораздо осторожнее: «Каждый ведет войну по-своему. Генерал Келлерман более опытен и поведет ее лучше, чем я; но вдвоем мы будем вести ее очень плохо»{305}. Наряду с притворной скромностью видна и самонадеянность молодости: «Я проделал кампанию, ни с кем не советуясь; я не достиг бы ничего, если бы мне пришлось сообразовываться с мнениями другого лица. Несколько раз я одерживал победы над противником, превосходившим меня силами, и это при полном отсутствии всего необходимого, так как, будучи убежден, что вы питаете ко мне доверие, я действовал с той же быстротой, с какою мыслил»{306}. Наполеон справедливо указал, что два командующих скоро перестали бы ладить. Он сам был бы невыносимым сокомандующим, а тем более не стал бы подчиняться другому. Ход войны красноречиво доказал превосходство единоначалия над громоздкой структурой командования австрийцев[37]. После угрозы Наполеона подать в отставку сразу вслед за победой при Лоди и занятием Милана ему этот план больше не предлагали. Позднее Наполеон понял, что если он будет и впредь побеждать, то приручит Директорию, покорность которой он продолжал изображать и которую все сильнее презирал.
Перед публикацией в
В воскресенье 15 мая 1796 года Наполеон въехал Милан как триумфатор[38]. Карабинерам – в знак признания их героизма, проявленного при Лоди, – доверили войти в город первыми, и миланцы «засыпали их цветами и приняли радостно»{308}. На улицах Наполеона громко приветствовали, но он понимал, что завоевателей чаще всего так и встречают, когда город сам открывает ворота, не дожидаясь, чтобы их взломали. Хотя многие итальянцы радовались изгнанию австрийцев, мало кто с подлинными энтузиазмом и признательностью воспринял приход им на смену французов. Немногочисленный, но влиятельный слой, однако, действительно восхищался тем действием, которое идеи Французской революции смогут оказать на итальянскую политику и общество. Поэтому, как правило, образованная, профессиональная, светская элита была склонна видеть в Наполеоне освободителя, а набожные крестьяне считали французов захватчиками и безбожниками.
