Однако все это случилось позднее. В июле же 1797 года первое, что, оказавшись на посту министра иностранных дел, сделал Талейран, – написал Наполеону и подобострастно попросил о дружбе («Одно имя Бонапарта – средство, которое должно устранить все мои затруднения») и добился в ответ письма столь же непристойно льстивого{456}. «Возможно, Александр [Македонский] восторжествовал лишь затем, чтобы восхитить афинян, – писал Наполеон. – Другие руководители, например вы, составляют лучшую часть общества. Я слишком много узнал о революции и понимаю, чем она обязана вам. Жертвы, которые вы принесли ради нее, заслуживают вознаграждения… Вам не пришлось бы дожидаться его, будь власть у меня»{457}. Во взаимной лести содержался намек на политический альянс.
К концу июля Наполеон решил поддержать планируемое Баррасом изгнание из исполнительных и законодательных органов роялистов и умеренных, которые, по его мнению, угрожали республике. 27 июля он отправил в столицу убежденного республиканца (в действительности – неоякобинца) Ожеро и предупредил Лавалетта об его устремлениях («Не подчиняйте ему себя: он сеял раздор в [Итальянской] армии; он смутьян»), однако признал, что присутствие Ожеро в Париже будет полезно{458}. Директории Наполеон объяснил, что Ожеро в Париж «привели частные дела». Настоящий повод был гораздо значительнее{459}. Баррас оказался в сложном положении: Совет пятисот возглавил Пишегрю; маркиз Франсуа де Барбе-Марбуа, еще один тайный роялист, был избран президентом Совета старейшин, верхней палаты, а Моро не потрудился толком отметить День взятия Бастилии в Рейнской армии, так что Баррас отчаянно нуждался в политической поддержке Наполеона, его штыках и его деньгах. Как считается, Лавалетт привез в Париж около 3 млн франков (если верить Бурьенну – все, чем располагал Наполеон) для подкупа перед уже намеченным переворотом{460}.
Переворот 18 фрюктидора (4 сентября 1797 года) вполне удался. Ожеро – вопреки закону, запрещающему войскам приближаться к столице без разрешения Законодательного собрания, – занял стратегически важные пункты в Париже. Он расставил солдат вокруг дворца Тюильри, в котором заседали палаты, и арестовал 86 депутатов и редакторов некоторых газет, которых препроводили в тюрьму Тампль. Впоследствии многих из них (в том числе Бартелеми, Пишегрю и Барбе-Марбуа) сослали за 7000 километров в каторжную колонию Гвиану. Карно, сумевший ускользнуть, отправился в Германию. Неудивительно, что и Дюмолар был сослан, хотя и не в Южную Америку, а на Олерон, остров у атлантического побережья Франции. Следом остатки палат отменили грядущие выборы в 49 департаментах с роялистски настроенным населением и запретили избираться священникам и возвратившимся во Францию непрощенным эмигрантам. Место Карно и Бартелеми в Директории заняли верные республике Филипп-Антуан Мерлен де Дуэ и Франсуа де Нефшато. Заново радикализировавшийся орган приобрел дополнительные полномочия, в частности право закрывать газеты и политические клубы (в том числе «Клиши»). Теперь Директория сделалась столь же могущественной, каким прежде, в дни террора, был Комитет общественной безопасности. Итальянская армия спасла Директорию, по крайней мере в тот момент. По мнению Мио де Мелито, участие Наполеона в чистках после фрюктидора «обеспечило их успех»{461}. Директория подвергла чисткам и офицерский корпус: отставку получили 38 заподозренных в симпатии к Бурбонам генералов, в том числе командующий Альпийской армией Келлерман, бывший соперник Наполеона.
Бурьенн записал, что Наполеон, узнав об исходе дела, был «опьянен радостью»{462}. Карно, хотя и оказался одной из главных жертв 18 фрюктидора, по-видимому, не ставил переворот в вину самому Наполеону. В 1799 году он, живя за границей, опубликовал свою апологию. Карно утверждал, что это он, а не Баррас, предложил в 1796 году назначить Наполеона командующим в Италии и что к 1797 году Баррас превратился во врага Наполеона и отпускал «грубые, злоречивые колкости по адресу той, которая, конечно, была дорога Бонапарту» (то есть Жозефины){463}. Карно утверждал, что Баррасу, Ребеллю и Ларевельеру-Лепо Бонапарт «всегда был ненавистен… они не забывали о своей решимости погубить его» и втайне «протестовали против Леобенских прелиминариев»{464}. Наполеон явно ему поверил, поскольку, получив власть, он вернул Карно в военное министерство.
Наполеон, не желавший выглядеть интриганом, в день переворота находился в Пассериано, в Италии, и договаривался с австрийцами об условиях мира. Но когда Лавалетт, ночью 17 фрюктидора сопровождавший Барраса, несколько дней спустя вернулся из Парижа, ему понадобилось четыре часа, чтобы все пересказать Наполеону, подробно описывая «замешательство, вспышки гнева и почти всякий жест главных действующих лиц»{465}. Анри Кларка, протеже Карно, отозвали в Париж, и Наполеон остался единственным французским уполномоченным на обсуждении Кампоформийского мира.
