В годовщину взятия Бастилии Наполеон, воспользовавшись предлогом, в своем воззвании к армии пригрозил оппозиции во Франции. Он заявил, что «роялисты, если поднимут голову, лишатся ее», и пообещал «врагам республики и конституции безжалостную войну»{451}. Через пять дней в Милане Наполеон организовал пышные празднества, чтобы дать французам понять: солдат из Итальянской армии следует считать республиканцами в большей степени, нежели этих «господ» из Рейнской армии. Обоюдная неприязнь дошла до того, что, когда в начале 1797 года дивизию Бернадота перевели из Германии в Италию, между офицерами начались стычки, а когда Наполеон поручил Бернадоту почетную миссию – доставить в Париж захваченные при Риволи знамена, некоторые усмотрели здесь предлог для его удаления. Отношения Наполеона с амбициозным и независимым Бернадотом всегда были натянутыми и со временем лишь портились: в следующем году Бернадот женился на Дезире Клари, бывшей невесте Наполеона.
7 июля 1797 года Наполеон опубликовал конституцию только что созданной Цизальпинской (то есть «по эту сторону Альп») республики. Это государственное образование со столицей в Милане, включавшее Комо, Бергамо, Кремону, Лоди, Павию, Варесе, Лекко и Реджо, судя по множеству добровольно вступивших в его вооруженные силы итальянцев, стало более серьезным, нежели Циспаданская республика, шагом к формированию национальной идентичности и самосознания итальянцев{452}. Наполеон признавал, что крупное, целостное и ориентированное на Францию итальянское государство в Ломбардской низменности и за ее пределами явится преградой на пути жаждущих реванша австрийцев и плацдармом для повторного удара, если он потребуется, по Штирии, Каринтии и Вене. Четыре комиссии под руководством Наполеона подготовили конституцию Цизальпинской республики по образцу французской, но, поскольку на первых выборах в Циспаданской республике посты получило бы множество священников, Наполеон в этот раз сам назначил пятерых директоров, всех 180 депутатов и президента – герцога Сербеллони.
К середине июля положение в Париже стало опасным. Когда в надежде запугать оппозицию пост военного министра отдали генералу Гошу, республиканцу, депутаты Законодательного корпуса сочли это нарушением конституции, ведь ему не исполнилось тридцати лет (минимальный возраст для занятия государственной должности; ценз для поста директора составлял сорок лет), и всего пять дней спустя Гошу пришлось уйти в отставку. Наполеон, в то время двадцатисемилетний, отметил это обстоятельство. «Вижу, клуб “Клиши” намерен перешагнуть через мой труп и разрушить республику», – пафосно заявил он Директории 15 июля, когда депутат Совета пятисот Жозеф-Венсан Дюмолар внес предложение с критикой Наполеона{453}. Разделение властей по Конституции III года (август 1795 года) означало, что Директория не вправе распустить Законодательный корпус, а тот, в свою очередь, не мог влиять на курс Директории. Поскольку более высокой инстанции, способной разрешить споры, не существовало, политическая ситуация зашла в тупик.
17 июля пост министра иностранных дел занял – в первый раз из четырех – Шарль-Морис Талейран: человек умный, ленивый, хитрый, много путешествовавший, хромой от рождения и сластолюбивый. Он возводил свой род (убедительно, по крайней мере для самого себя) к владетельным графам Ангулема и Перигора IX века. Талейран (епископ Отенский, который никогда не посещал свою епархию вплоть до отлучения в 1791 году) принимал участие в подготовке Декларации прав человека и гражданина и Положения о гражданском устройстве духовенства, был вынужден удалиться в изгнание и в 1792–1796 годах жил в Англии и США. Если у Талейрана и имелись принципы, то это декларируемая симпатия к английской конституции. Впрочем, он никогда бы не стал рисковать своим положением или комфортом, отстаивая ее. Многие годы Наполеон испытывал, кажется, безмерное восхищение Талейраном, часто и откровенно писал ему и называл его «королем европейских переговоров». Под конец жизни, впрочем, Наполеон видел Талейрана насквозь: «Он редко дает советы, но умеет заставить говорить других… Я не знал никого, кто настолько безразличен и к добру и к злу»{454}. Позднее Талейран предал Наполеона, как и все, и Наполеон принял его измену близко к сердцу. Вероятность того, что Талейран, по всей видимости, скончается мирно, в своей постели, стала для Наполеона доводом в пользу того, что «Бога, определяющего наказание, может и не существовать»{455}.
