Нельзя сказать, что мы мало пишем о современности; но то, что мы делаем, не может в полной мере удовлетворить нас. Мы чаще и охотнее обращаемся к истории, к годам революции, коллективизации и к событиям Великой Отечественной войны, и, хотя правомерность такого обращения невозможно да и не нужно оспаривать, нельзя не пожалеть, что события наших дней, события, в которых есть свой драматизм поисков, драматизм открытий и разочарований, драматизм любви, неудач и побед, не находят достойного воплощения в наших книгах. О современности нет больших полотен; нет такого героя, который прошел бы перед нами крупным планом со всеми своими делами, со всей своей судьбой и огромной духовной силой. Почему это происходит? В чем главная причина такого явления, когда мы охотнее беремся за историю, где дороги, в общем-то, давно проторены нашей классикой, и обходим современность? Причин, очевидно, много, и есть такие, которые, несомненно, продиктованы жизнью. Но есть и причины чисто литературного порядка, которые, впрочем, имеют глубокие и основательные корни. Поскольку в последние годы мы привыкли делать только большие сравнения и если уж обращаемся за примером, то непременно к Толстому или Достоевскому, — я позволю себе тоже обратиться к подобному сравнению. «Гомер, — как писали еще в прошлом веке, — явился не в самое время троянской войны, но около двухсот лет после нее», и что, будь он «свидетелем этого события, он не мог бы создать из него поэмы; надобно было, чтобы событие сделалось поэтическим преданием живой и роскошной фантазии... народа, надо было, чтоб герои события представлялись в отдаленной перспективе, в тумане прошедшего, которые увеличили бы их естественный рост до колоссальных размеров... облили бы их головы сиянием славы и скрыли бы от созерцающего взора все неровности и прозаические подробности, столь заметные и резкие вблизи настоящего». Если исходить только из такого положения, какое бытует, и очевидно правомерно бытует в нашей литературе, то все то героическое, что сегодня совершают советские люди во всех самых разносторонних сферах деятельности, может найти свое полное отражение лишь в книгах отдаленного будущего. Надо ли нам дожидаться такого дня, когда дела первого в мире рабочего государства, его успехи внутри страны и миротворящее влияние на общую жизнь планеты увеличатся в нашем восприятии до «колоссальных размеров» и разные «неровности» и «прозаические подробности» нашей жизни, «столь заметные и резкие вблизи настоящего», будут уже скрыты от нас? Я думаю, мы не можем быть сторонними наблюдателями жизни, а должны быть активными участниками и строителями ее; и требование это прежде всего следует предъявить молодым писателям, которые только начинают входить в литературу и от которых мы вправе ожидать произведений, написанных на самые живые темы современности. Было бы естественным — новое поколение несет свое слово народу, и слово это о своем времени. Но к сожалению, с молодой литературой дело обстоит далеко не так. На недавнем совещании редакторов литературно-художественных журналов, которое проводилось Союзом писателей СССР, главный редактор журнала «Жулдыз» с тревогою говорил, что большинство молодых писателей в республике охотнее и лучше пишут о прошлом, чем о настоящем; причем — о том прошлом, которого они не знают, но которое в той или иной мере опоэтизируется ими, как будто никогда не было ни бедняков, ни богачей, ни жесточайшей эксплуатации. Подобная тенденция опоэтизации прошлой жизни, особенно сельской патриархальщины, заметна и в других национальных литературах, и в частности в российской, русской литературе; об этом достаточно говорят рукописи, поступающие к нам в редакцию «Октября» от многих молодых писателей, рукописи, до того уныло-однотипно рассказывающие о бабушках, прабабушках и дедах, как они славно жили, что невольно возникает мысль о будущем нашей литературы. Когда же начинаешь беседовать с таким молодым писателем, то оказывается, что и живет-то он отнюдь не бабушкиной жизнью, а вполне современной, и видит, как жизнь вокруг него насыщается техникой, преобразуется и труд, и быт людей, и сам он активно участвует в этом преобразовании и рад ему, а пишет — о прошлом. С подобным явлением столкнулись многие руководители семинаров и на последнем Всесоюзном совещании молодых писателей, когда вдруг выяснилось, что содержание большинства представленных на обсуждение рукописей — это тоска в том или ином выражении по умирающему, а вернее, давно уже умершему патриархальному укладу жизни. Создается впечатление, будто никогда не было у нас в России ни крепостничества, ни кулаков-мироедов (слово-то какое: мир едят! так просто, сидя за столом, не выдумаешь); как будто не о русском крестьянстве были написаны «Антон Горемыка» и «Кому на Руси жить хорошо?», и Салтыков-Щедрин как будто никогда не говорил, что деревенская жизнь нуждается не в «идиллических приседаниях перед ней», как будто бы не было ни «Деревни» Бунина, ни многочисленных рассказов Чехова на эту тему, ни страшных правдивостью своею рассказов и очерков Короленко и не было, наконец, Горького; мы почему-то берем под сомнение все эти свидетельства современников и выстраиваем какую-то свою концепцию прошлой жизни народа. Для чего? Я не берусь отвечать на этот вопрос, но, упрекая молодых писателей, мне кажется, мы должны прежде всего упрекнуть себя. В свое время некогда молодые и способные писатели, жившие в самых разных областях и республиках нашей страны, в творчестве своем обратились (разумеется, каждый на своей национальной основе) к недавнему и давнему прошлому нашей деревни. Они написали ряд талантливых книг, и обращение их было во многом продиктовано и оправдано жизнью. После мартовского (1965 г.) Пленума Центрального Комитета КПСС, когда правительственным решением были предусмотрены крупные капиталовложения в сельскохозяйственное производство и начался новый этап преобразований в деревне, правомерно было обращение писателей к этой теме, к истокам трудовых и нравственных начал; и правомерным было, что критика с добром встретила «деревенские» произведения и щедро писала об их авторах; но затем щедрость и похвалы критиков превратились как бы в некое единственное в своем роде мерило идейности и мастерства, и мерило это стало перекочевывать из статьи в статью, создавая неверное впечатление о развитии в целом советской литературы, а главное — оказывая нежелательное, мягко говоря, воздействие на молодых, начинающих писателей. Мы как будто делали благородное дело и радовались тому, что делали, но последствия, то есть результаты, этого нашего дела оказались весьма и весьма неожиданными и не могут не настораживать нас. И нам теперь придется подумать, как исправить свою ошибку, потому что речь идет о будущем нашей литературы.
