Его рот впивается в меня раньше, чем я успеваю осмыслить его приказы. Я хватаюсь за спинку, глаза закатываются куда-то в голову, потихоньку разрушает меня каждым касанием языка. Мое сознание уже наполовину спутано, но, когда он начинает сосать мой клитор, оно совершенно выгорает.
Я все еще содрогаюсь от толчков, когда он опускает меня к себе на грудь. Через несколько мгновений я возвращаюсь в реальность. Поднимаю на него глаза и вижу, что он смотрит на меня с довольной улыбкой. Лукавый и опасный – вот он какой. И он это знает.
Я двигаюсь ниже, пока не нахожу его твердый член, и приподнимаюсь, чтобы устроиться над ним.
– Руки на спинку кровати, Роман.
Он вскидывает брови, но хватается за две деревянные планки над головой. Я улыбаюсь, медленно начинаю опускаться и останавливаюсь на полпути, только чтобы поцеловать его татуированную грудь. Затем я начинаю ее лизать. Роман вдыхает глубоко, но не двигается, удерживая руки на планках. Мне бы хотелось подольше подразнить его, но мое нутро буквально болит, желая ощущать его внутри целиком, поэтому я медленно опускаюсь и закрываю глаза. Блаженство.
– Не. Двигайся, – шепчу я и начинаю вращать бедрами.
Пока я скачу на нем, руки Романа сильнее хватаются за планки, мышцы на его предплечьях напрягаются. Он хочет двигаться, протолкнуться внутрь меня. В его напряженном взгляде я вижу желание и властность. Есть что-то в этом взгляде: как он сконцентрирован на том, чтобы оставаться неподвижным, потому что я его попросила, и это убивает меня. Роман Петров не из тех мужчин, которые кому-либо подчиняются, но вот сейчас он отдает бразды правления мне. Стон исходит из моих уст, когда я кончаю. Роман наконец теряет самообладание и, хватая меня за талию, начинает ритмично двигаться во мне, пока я не рассыпаюсь.
Когда мы лежим, переплетясь руками и ногами, я вожу пальцем по черным линиям на его татуированной груди. Рисунки по большей части абстрактные, похожие на те, что изображены по всей его руке. Что я не смогла заметить ранее, так это множество шрамов, которыми усеяна его грудь. Я кладу руку на один из трех на его правом боку. Они кажутся более свежими и прерывают поток черных рисунков.
– Это от бомбы в машине, – говорит он, лаская мою спину.
Я передвигаю руку влево и прикасаюсь к длинному тонкому шраму над его бедром.
– Поножовщина на мое шестнадцатилетие. Спор о политике, который зашел слишком далеко.
Затем я выбираю круглый шрам на левой стороне его живота и обвожу его пальцем.
– Пулевое ранение. Разногласия с Мендосой. Он равносилен пахану у мексиканцев. И в те времена все было немного сложнее. Это было больше десяти лет назад.
Я поднимаю на него глаза.
– Десять? Когда ты пришел на место предыдущего пахана?
– Двенадцать лет назад. Когда отец умер, я занял его место. Мне было двадцать три.
– Как это возможно? Ты был так молод.
– Я начал работать с отцом, когда мне было пятнадцать. Люди поддержали меня. – Он пожимает плечами, как будто это неудивительно. – Это было намного лучше, чем внутренняя война. Такое плохо для бизнеса.
Мой взгляд перемещается на его грудь, приходит понимание, насколько разные его мир и мой.
– Что случилось с Михаилом? С его глазом? – спрашиваю я.
Роман молчит несколько секунд, затем делает глубокий вдох и прижимает меня к себе.
– Случился мой отец.
– Боже мой. Он… сделал это с ним? Почему?
– Это долгая история,
– Это настолько плохо?
– Нет. Намного хуже, чем ты могла бы представить, Нина.
Мой будильник звенит в семь. Я смотрю на Нину, которая спит у меня на груди, и мотаю головой. Я помню, что передвигал ее на подушки прошлой ночью, но она в какой-то момент решила опять залезть на меня.
Стараясь изо всех сил не разбудить, я снова перемещаю ее на простыню и накрываю одеялом обнаженное тело. Прошлой ночью мы занимались сексом три раза, поэтому она, наверное, будет отсыпаться.
Оставив поцелуй на ее плече, которое выглядывает из-под одеяла, я беру костыли там, где прислонил их к тумбочке, и начинаю готовиться к встрече с Уорреном.
Где-то в середине сеанса Уоррен хватает трость, которая неделю лежала на стуле в углу, и приносит ее мне.
– Давай немного попробуем это, – говорит он.
Я медленно спускаюсь с массажного стола и встаю, перенося вес на левую ногу, а правой рукой хватаясь за край стола.
– Мы начнем медленно, – продолжает он. – Пока всего пара шагов.
Я глубоко вдыхаю, беру трость в левую руку и расслабляю ту, которая крепко держалась за стол. Моя первая попытка неудачна. В тот момент, когда я поднимаю левую ногу, чтобы шагнуть вперед, жгучая боль простреливает правое колено так, что я почти спотыкаюсь.
– Распредели вес между тростью и ногой. И на этот раз попробуй шаг поменьше.
Это все еще приносит безумную боль, но становится немного лучше. У меня получается сделать всего четыре шага до тех пор, пока боль не становится невыносимой, и я вынужден сесть. Жалкое зрелище. У меня возникает желание ударить по чему-нибудь.
– Это было хорошо, мистер Петров, – говорит Уоррен.
