Мы уже подъехали к дому и продолжаем сидеть в машине. Папе я отправила сообщение и могу сидеть теперь хоть полночи. С Гришей легко, а дома, стоит мне лечь в постель — невыносимая боль снова станет душить, а мозг начнёт искать лазейки из ловушки, в которую я сама себя загнала. Но моему сердобольному медведю тоже надо отдыхать…
— Нет, ты совсем не дура, и я тебя очень понимаю. И его я тоже понимаю… Но он неправ, Ева. Мне кажется… — Гриша нервно трёт лоб и поглядывает на меня. — Ты только не обижайся, но я думаю, что тебе не стоит продолжать эти встречи.
— Я знаю, — тяжело вздыхаю. — Да я и не смогу больше, Гриш. Как я ему в глаза смотреть буду? После такого…
— Ты просто любишь его. А в таком состоянии мы иногда совсем теряем голову. Я это точно знаю. Не надо себя винить, но встречаться с ним тоже не надо, иначе тебе станет ещё больнее, — Гриша протягивает руку и осторожно гладит мое запястье. Приятно и успокаивающе…
— Я тебе нравлюсь? — спрашиваю тихо, глядя ему в глаза.
— Конечно, — отвечает, даже не раздумывая.
Хороший, внимательный… Симпатичный…
— Гриша, а поцелуй меня…
Он разглядывает меня секунд пять, после чего кладёт ладонь мне на затылок и подтягивает к себе…
Сейчас вырваться и закричать «нет» — это вообще по-свински. Поэтому я закрываю глаза и обречённо жду…
Тёплые мягкие губы прикасаются… к моему лбу…
— Спокойной ночи, Подснежник…
Я усмехаюсь про себя — надо же — помнит она! А ведь и правда говорил… Я много чего говорил этой девочке. Мне тогда нравилось быть умным в глазах Ляльки. Нравилось, с каким обожанием она смотрит. Настолько меня идеализировала, что не замечала никого больше. Всегда была горячая и необузданная, как лесной пожар. Упрямая чертовка!
Когда же этот грёбаный танец закончится? Рыжая деваха как пастила в моих руках — такая же приторная и липнущая. Трётся об меня мягкой немаленькой грудью, вызывая во мне уже привычную смесь возбуждения и раздражения. Первое, благодаря услужливым дамам всегда проходит быстро, оставляя тошнотворное послевкусие, и тогда второе разрастается эквивалентно утраченному возбуждению, иногда даже до границы с яростью. Вечно озабоченный и неудовлетворённый придурок — это я.
Слюнявый язык, как змея, скользит по моей шее. Я отвожу лицо от настойчивых чужих губ и мятного дыхания и встречаюсь глазами с Лялькой. Маленькая и хрупкая, она выглядит как потерянный ребёнок на базарной площади. Совершенно чужая для этого отвязного общества, слишком нежная…
На несколько секунд залипаю на её губы. Они тоже словно не отсюда и выглядят слишком порочными на юном лице этой девочки. Чистое искушение. На её губах блуждает растерянная глупая улыбка, будто она не понимает, в каком месте пора было смеяться. Её глаза широко распахнуты и сейчас кажутся синими и очень блестящими.
Ты не заплачешь, Лялька — слишком упрямая. Продолжай улыбаться, малышка. Возможно, ты бы выглядела гораздо веселее, если бы понимала, насколько чище и соблазнительнее всех этих размалёванных куриц. И уж точно содрогнулась бы, услышь мои мысли…
Я сжимаю извивающуюся в моих руках рыжую девчонку так, что та начинает пищать, и отвожу взгляд от Ляльки.
— Ромочка, не торопись, ты же не собираешься прямо здесь, — жарко шепчет рыжая, хихикает и призывно проводит языком по губам. — Ты ведь сможешь избавиться от своей милой подружки?
— Тебя как зовут, красивая? — я поглаживаю упругие ягодицы и славливаю ладонями статическое электричество.
— М-м, забыл, что ли? — она недовольно выпячивает нижнюю губу, но понимает, что уговаривать её раскрыть этот секрет я не стану. — Анечка, можно Анюта.
Чёрт, лучше бы не спрашивал. На мамино имя я до сих пор реагирую слишком остро и ревностно.
К моему облегчению бесконечно длинный медляк сменяется на безобразно плясовой трек, и я, обняв Нюру за талию, возвращаюсь к нашему столику. Отсутствие Ляльки меня неожиданно нервирует. Славик увлечённо тискает Нюркину подругу, значит, «моя подружка» зажигает либо с Диманом, что вряд ли, либо…
— Давай уйдём, — рыжая забирается ладонью под мою футболку и скребёт по обнажённой коже.
Да что же они все так любят выпускать свои когти! Сейчас это настолько бесит, что хочется вырвать по одному без анестезии. Я слишком резко отбрасываю лапающую меня руку, и рыжуха обиженно надувает губы.
— Грубиян, — противно гундит, — я могу и обидеться.
Отлично!
