— Не бойся... Стрелять не будем, знаем, что наказан!
Подпрапорщик и Котов ежедневно ходили проверять, аккуратно ли Карпачова ставят под винтовку и стоит ли он положенное время полностью.
Кончив на шестой день стоять последние два часа, Карпачов вошел в свою землянку, ругаясь и плача. Он подошел к своему отделенному Макарову, которого уважал, и тихонько, чтобы никто не услышал, сквозь слезы проговорил:
— Господин отделенный, клянусь честью, что не я буду, если в первом же бою не убью этого гада и шпика Котова! Я тебе открываюсь чистосердечно, зная, что ты не выдашь!
Макаров посмотрел на Карпачова, но ничего не ответил. Он хорошо знал характер каждого солдата своего отделения и был уверен, что Карпачов задуманное приведет в исполнение при первом же удобном случае. В душе Макаров был вполне согласен с Карпачовым, что Котова за его пакости, которые он делал всей роте, давно бы нужно было убрать.
На следующий день Макаров дежурил на ротном участке. Эти дежурства продолжались ровно круглые сутки и несли его только унтер-офицеры. Дежурный по боевому ротному участку в течение суток не имел права спать или отдыхать, спускаться в землянку. Он должен все время находиться на передней линии, следить за неприятелем, проверять посты и в случае, если что-либо заметит, немедленно докладывать ротному командиру.
Во время дежурства Макарова ротный с подпрапорщиком часов в десять вечера зашли в землянку, в которой помещалось отделение Макарова. В землянке в это время не было ни одного унтер-офицера и ни одного ефрейтора. Они были на боевой линии. Солдаты резались в карты и все были застигнуты начальством врасплох. Началась кулачная расправа. После побоища ротный командир отобрал у солдат деньги и карты. В другие землянки ротный не пошел. Когда Макаров сменился на дежурстве, его вызвали к ротному командиру.
Войдя в землянку, Макаров, вытянувшись как полагается в струнку, взял под козырек и проговорил:
— Имею честь явиться, ваше высокоблагородие!
Ротный ходил по землянке и крутил большие пышные усы, которые он закладывал за уши.
Услышав голос Макарова, он остановился, смерил вошедшего с ног до головы сердитым взглядом. В пьяных его глазах блестели огоньки.
— Что, либеральная сволочь?.. Ты долго будешь разлагать свое отделение? — закричал ротный. — Ты хочешь, чтобы я тебя высек, а после войны отдал под суд? Ты не хочешь быть верным солдатом родины, честно защищать государя и отечество, а разводишь крамолу! Солдаты твоего отделения распустились и никого не признают, покушаются на убийство заслуженных унтер-офицеров!..
— Ваше высокоблагородие... — хотел что-то сказать Макаров.
— Молчать! — перебил его ротный. — Шкуру спущу на рукавицы! У тебя не отделение, а какая-то свора мерзавцев! До сих пор нет ни одного георгиевского кавалера!
— Зато у меня на участке и в землянке образцовая чистота, ваше высокоблагородие.
— Не разговаривать! — опять перебил ротный Макарова. — К чорту твою образцовую чистоту. Она солдату не нужна.
— От чистоты зависит здоровье солдат, ваше высокоблагородие.
— Ты мне долго будешь философию разводить? — взвизгнул ротный. — Что я, по-твоему, меньше тебя знаю, а? Где это писано, чтобы солдат был чистым? Это будет не солдат, а парижская барышня. Солдат должен быть грязным и страшным, чтобы его немцы боялись. Ты еще серый, не был на австрийском фронте или на японском в 1904 году, а я был. Мы по шесть месяцев не умывались, а от этого солдаты были злее и били врагов, как грачей!
— Иди сюда! — приказал командир.
Макаров, сделай несколько шагов, остановился перед ротным.
— Это тебе за образцовую чистоту! — сказал он, ударяя Макарова палкой по голове. — А это за то, что ты большой умник! А это за Карпачова! А это за карты! А это за крамолу! А это на здоровье! — Удары ротного сыпались, как дождь. Стальная каска издавала, глухие звуки. — Вон из землянки, сволочь! — заревел ротный при последнем ударе.
Повернувшись на каблуках, Макаров направился к выходу.
— Десять нарядов вне очереди! — закричал вслед Макарову ротный.
Придя в свою землянку, Макаров никому не сказал ни одного слова. Он знал, что в этом повинен Котов.