На заре двадцать девятого августа часовые, охраняющие ля‑Куртин, слышали в горах ржание лошадей, крики людей и грохот повозок. Утром, часов в семь, хорошо было видно, как французские войска спустились с гор ниже и продолжали рыть окопы ближе к нашему лагерю. В этот день работающие на горах люди были видны значительно лучше, и в бинокли можно было хорошо рассмотреть, где рыли окопы французы, а где русские.
Тридцатого августа разведчики привели в отрядный комитет захваченного ими в горах фельтенца. Задержанный сообщил, что все фельтенские солдаты и офицеры находятся в горах, окружающих ля‑Куртин.
Ближние окопы заняли фельтенцы; за ними, выше в горах, расположились французские солдаты с пулеметами. На самом верху поставлена французская четырехдюймовая артиллерия в несколько батарей. Задержанный также передал, что фельтенцам был отдан приказ сидеть в окопах тихо и смирно. Стрельбы по ля‑Куртину без приказания не открывать, но в случае появления ля‑куртинцев около окопов — принять бой.
В этот день в ля-Куртин приехал самокатчик на мотоцикле. Он привез приказ, за подписью генерала Занкевича. В приказе предлагалось в течение двадцати четырех часов всей дивизии оставить оружие в казармах и выйти из лагеря по разным дорогам, численностью не более батальона... А в случае неподчинения лагерь ля‑Куртин будет подвергнут артиллерийскому обстрелу.
Приказ генерала Занкевича был зачитан на экстренном совещании всех председателей полковых и ротных комитетов. Кроме того, он был обсужден на общем собрании.
Из всей дивизии не оказалось ни одной роты, которая вынесла бы решение подчиниться приказу Занкевича. Решение было одно: не подчиняться, оружия не сдавать, из лагеря не выходить.
Ответ был передан приехавшему мотоциклисту. А в пять часов вечера в лагерь приехал еще гонец, верхом на лошади, и привез второй приказ генерала Занкевича. В нем предлагалось ровно через час начать выступление войск по указанному в первом приказе направлению и с соблюдением правил. Если в указанный срок выступление не начнется, то артиллерии будет приказано открыть по лагерю огонь.
У здания отрядного комитета в это время было около двух тысяч солдат. Выйдя из помещения, Глоба прочел всем собравшимся солдатам только что им полученный от Занкевича приказ. Выслушав, толпа закричала:
— Не пойдем, пусть стреляют, всех не перебьют!
Обращаясь к гонцу, солдаты кричали:
— Скажи Занкевичу, пусть он почаще приказы шлет, мы с ними в уборную ходить будем.
— Передай своему Занкевичу, что куртинцы скоро отправят его вместе с приказами наложенным платежом Керенскому.
Гонец слушал насмешки ля‑куртинцев, но молчал, отвечать солдатам не решался.
Получив от Глоба такой же, как и первый, ответ, гонец уехал под свист и крики солдат.
Наступило роковое время — шесть часов. Артиллерия молчала. Ля‑куртинцы все подходили и подходили к зданию отрядного комитета. Пробило семь часов. Отрядный комитет в полном составе, захватив с собою все имеющиеся в канцелярии дела, ради предосторожности перешел в казарму третьей роты второго особого полка, где и расположился в нижнем этаже.
Разбившись на отдельные группы, солдаты вели между собой разговоры:
— Вы думаете, Занкевич откроет огонь по казармам? Чорта с два! Разве ему французское правительство разрешит громить дорого стоящие казармы Никогда!
— Да и Керенский не разрешит расстреливать русских солдат. Это тебе не царское время!..
— Закройся со своим Керенским, — возражал третий. — Одинакова сволочь, что царь, что Керенский! Нашел защитника!
— Занкевич сам-то бы не решился действовать Он с ведома Керенского...
— Вся надежда на Советы. Это настоящей власть наша!
— Вот на-днях говорил один солдат про Ленина, видно другое дело, — он всю жизнь свою борется за рабочих и крестьян. 3а это его царское правительство гоняло с каторги на каторгу.
— Я слыхал, что у Ленина брата царь повесил!..
— Значит, у них весь род такой революционный!
— Одного брата повесили, на его место встал другой. Вот на таких надеяться можно, эти не выдадут рабочих и крестьян!
Время подходило к восьми часам. В театре было битком набито народа. Вместе с солдатами на скамьях сидели французские девушки и молодые люди из местечка ля‑Куртин. На сцене выступали два комика, один из которых изображал генерала Занкевича. Публика задыхалась от смеха...
Недалеко от театра, на самой середине лагеря, стояли все четыре полковых оркестра. В восемь часов они должны были играть для солдат, как это делалось ежедневно.
Окна казарм были открыты, из них выглядывали сотни людей, приготовившись слушать музыку. Солдаты, собиравшиеся у отрядного комитета, продолжали мирно вести разговоры.
По знаку капельмейстера трубачи заиграли марш. Он сменился плясовой. Началось общее веселье. Сразу забыли и о Занкевиче и о его приказах, а также о наведенных на ля‑Куртин пушках и пулеметах.