— В бой пойдем первыми, — говорили солдаты первой роты, — но сдаваться пойдем последними.
Выбитые из лагеря, мы проходили по местечку ля‑Куртин. Герои форта Бремон и деревни Курси, когда наступали на немецкие позиции, представляли из себя силу. Крупного роста солдаты шли в бой не сгибаясь, с поднятыми вверх головами. Им не страшна была смерть, их ничто не пугало. Теперь же эти солдаты имели совершенно другой вид: с низко опущенными головами, с тяжелой думой на душе шли они, надвинув глубоко на головы стальные каски. Каждый шел и думал про себя: неужели все кончено? Неужели опять качнутся издевательства офицеров? Из-под надвинутых на лоб касок блестели злые, воспаленные глаза.
Стоявшие на улицах ля‑Куртина местные жители с грустью провожали своих соседей, к которым они за последнее время так привыкли. Французы выносили хлеб, сыр и другие продукты, угощая солдат.
На околице местечка ля‑Куртин стояли вооруженные фельтенцы с большим количеством подпрапорщиков, фельдфебелей и младших офицеров. Они обыскивали всех проходивших ля‑куртинцев, отбирая скрытое в карманах и ранцах оружие.
Капитан Савицкий ехал верхом на лошади впереди своей минометной команды. Доехав до заградительного отряда фельтенцев, он был остановлен с предложением сойти с лошади и снять шашку. Не сказав ни слова, Савицкий сошел с лошади и бросил поводья ей на спину. Затем вынул из ножен шашку, ударил ею о согнутое колено. Хрупкая тонкая сталь переломилась пополам. Бросив в сторону обломки шашки, Савицкий сорвал со своих плеч капитанские погоны. Не обращая ни на кого внимания, он быстро пошей дальше. Офицеры не посмели даже обыскать карманы Савицкого. Все они молча смотрели вслед уходившему капитану.
С последней партией пулеметчиков вышел из лагеря Глоба. Проходя по улицам местечка ля‑Куртин, где стояли целые группы офицеров, Глоба был задержан ими. Офицеры набросились на него с обнаженными шашками, но находящиеся тут французские солдаты, отняв Глобу, вывели его под усиленным конвоем из местечка и передали французскому начальству.
После обыска ля‑куртинцы расположились в поле, под открытым небом, в бурьяне. Часов в девять нам выдали хлеб и рыбные консервы граммов по сто. Не успели поесть, к нам явился никогда невиданный нами человек в белых полковничьих погонах. Его окружала группа младших офицеров. Как потом оказалось, он был из генеральского штаба. Развернув список, полковник начал выкликать ля‑куртинцев по фамилиям. Первыми он выкликнул солдат, отнесенных к первой категории, т. е. всех членов отрядного и полковых комитетов и председателей ротных комитетов. Их отвели на насколько шагов в сторону. После первой были отобраны солдаты второй категории. Сюда попали члены ротных комитетов, унтер-офицеры и рядовые, которые были более грамотными и выступали раньше на общих собраниях против Временного правительства. Вое остальные были зачислены в третью категорию.
На следующий день, четвертого сентября, началась отправка солдат первой и второй категорий. Первая категория в количестве семидесяти двух человек была отправлена под усиленным конвоем на железнодорожную станцию ля‑Куртин. Нас посадили в один вагон, часов в двенадцать ночи прицепили его к проходящему поезду и отправили в город Бордо.
Как мы узнали позже, на следующую ночь солдат второй категории посадили под усиленным конвоем в поезд, идущий в Марсель. Там их разбили на две группы и одних отправили на работу в Африку, других — на остров Эльдеко.
Большинство третьекатегорников осталось внутри Франции.
После военно-полевого суда Глоба тоже был сослан в Африку, а Савицкого объявили психически нездоровым.
Так расправилось офицерство с русскими солдатами, не желавшими подчиняться правительству Керенского, которое защищало интересы фабрикантов и помещиков.
Прибыв в город Бордо, все солдаты первой категории были посажены в тюрьму, а я, Макаров и Оченин были направлены в больницу на излечение от полученных в ля‑Куртине ран. Пролежав дней десять, поправившись слегка, мы решили бежать. Через лазаретных сестер нам удалось получить из кладовой больницы свое обмундирование, которое на случай припрятали под постелью.
Вскоре такой случай представился. Как-то вечером, часов в девять, попортилась электрическая станция. Свет в больнице погас. Быстро сбросив с себя больничные халаты, мы надели военную русскую форму и через пять минут шли уже по темным улицам Бордо. По знакомой дороге направились на вокзал, откуда собирались уехать обратно в ля‑Куртин, чтобы узнать там о всех имеющихся новостях. Нам посчастливилось сесть на товарный поезд.