Вдруг, в самый разгар веселья, в горах рявкнули пушки, а через секунду раздался зловещий свист летящих снарядов. Первый залп был сделан по музыкантам. Несколько человек был убиты насмерть, многие ранены. Трубы музыкантов, помятые и исковерканные, остались валяться на середине лагеря. Окна казарм моментально опустели. Солдаты бросились в нижние этажи, захватывая на бегу винтовки и патроны.
Стоящие около отрядного комитета солдаты, закричали:
— Вот тебе и манная господина Керенского. Вот он чем угощает!
Улицы лагеря опустели. За казармами рылись окопы. Пулеметчики выкатывали пулеметы и устанавливали их в укрытиях, в кустах, канавах и чердаках казармы.
Через несколько минут в горах раздался второй залп, и несколько снарядов кучно легли и разорвались с треском в здании, в котором за час помещался отрядный комитет. Вскоре раздался третий, потом четвертый залпы... Снаряды били по казармам, и верхние этажи нескольких казарм были уже разрушены.
После первых залпов, которых никто не ожидал и которые как-то сразу внесли переполох и смятение, люди успокоились, и последующие залпы такого страха уже не наводили. Вооружившись, мы расположились в приготовленных окопах, в скрытых местах или в нижних этажах казарм, которым артиллерия вреда не приносила. Но вскоре выстрелы прекратились. В лагерь был прислан генералом Занкевичем третий гонец с приказом. Он опять предлагал немедленно оставить лагерь и без оружия выйти по указанным дорогам. Когда гонец передавал Глобе приказ, солдаты сбежались со всех сторон к третьей роте и кричали:
— Гоните эту сволочь прочь, пока мы его не побили.
— Скажи, холуй, Занкевичу, чтобы стрелял почаще, а то он очень редко бьет!..
Гонца вытолкали из отрядного комитета и предложили немедленно убраться из лагеря. Так и уехал гонец без ответа.
Прошло некоторое время. Артиллерия начала снова бить по ля‑Куртину, но эти залпы приносили меньше урона, чем первые. Выбросив по лагерю снарядов триста и разбив несколько казарм, артиллерия замолчала. С наступлением темноты был открыт сильный пулеметный огонь.
Мы не спали всю ночь. Многие солдаты, озлобленные поступками фельтенских офицеров, просили разрешения отрядного комитета выступить и перебить всех офицеров, засевших в горах.
Отрядный комитет не разрешил.
Утром тридцать первого августа артиллерия продолжала бить снова. Снаряды рвались в казармах, которые занимали пятый и шестой полки. Было много убито и ранено солдат. В этот день приезжал еще гонец от Занкевича с предложением подчиниться и выйти из ля‑Куртина.
Глоба и члены отрядного комитета, не желая брать на себя всю ответственность за тяжелые последствия, обходили роты и команды, говоря, что отрядный комитет предоставляет право каждой роте действовать самостоятельно: кто хочет уходить в Фельтен, пусть уходит. После этого обхода в ротах и командах снова начались споры и разговоры. Некоторые стали настаивать на сдаче фельтенцам, но большинство солдат и слушать об этом не хотело.
С раздела дивизии на ля‑куртинцев и фельтенцев прошло много времени. В наш лагерь продукты не подвозились; мы питались старыми запасами, которые были завезены на склады раньше. К концу августа на складах ля‑Куртина оставалось очень незначительное количество муки, крупы и макаронных изделий. Мяса давно не было, — его заменяли мясные консервы, но теперь и они кончались.
Ужасная новость, что лагерь остался без продуктов, сразу как-то особенно сильно подействовала на солдат. Кое-где начали раздаваться крики недовольства; кое-кто стал обвинять во всем отрядный комитет, хотя основная масса солдат на эти крики не обращала внимания и, оправдывая комитет, говорила:
— Вас никто не держит! Кому охота, может уйти к фельтенцам в любую минуту.
В некоторых ротах, после того как узнали, что продуктов нет, происходили общие собрания, на которых решался вопрос, что дальше делать? Но несмотря на все, ни в одной роте не было вынесено постановления о том, чтобы уйти из ля‑Куртина. Совместная жизнь в продолжение двух лет так крепко спаяла нас, что каждый считал преступлением оставить товарищей в ля‑Куртине, а самому уйти к фельтенцам, чтобы спасти только свою шкуру. Поэтому ни тридцатого, ни тридцать первого августа из нашего лагеря ни один солдат не ушел.
Ночью с тридцать первого августа на первое сентября пулеметный огонь со стороны фельтенцев был увеличен вдвое против прошлой ночи. Из казарм нельзя было носа показать. И мы были очень удивлены, когда узнали, что часов в двенадцать ночи группа смельчаков, вопреки запрещению отрядного комитета, ушла в горы на разведку и, захватив троих фельтенцев, быстро вернулась обратно. Оказывается, они еще днем, решив уйти в разведку, хорошо и заблаговременно наметили свой план, высмотрели с помощью биноклей скрытый в горах пост фельтенцев, который они и сняли ночью без единого выстрела.