На новое «местожительство» мы пришли ночью. Сто сорокакилометровый переход давал себя чувствовать. От ранцев сильно болели спины и плечи, от истощения кружилась голова. Ноги от тяжелой и непривычной ходьбы по песку так болели, что невольно сгибались в коленях. Простояв под открытым небом минут тридцать, мы вошли в бараки.
Бараки были деревянные, сколоченные на скорую руку из шершавых досок. В отведенных для нас бараках не было ни коек, ни матрацев; не было даже соломы или сена. В бараках было темно. Минут через десять принесли керосиновые лампы; они были подвешены посередине бараков и своим маленьким светом едва освещали их. Ужина не было. Встретившее ля‑куртинцев сонное начальство объявило, что сегодня их не ждали, а ждали завтра, — поэтому ничего не приготовили. Уставшие солдаты сняли ранцы, разостлали походные палатки и, завернувшись с головой в шинели, уснули как мертвые. Ночь была холодная.
Часов в восемь утра дали завтрак — вареную фасоль и по двести граммов хлеба. Этот скудный завтрак был закончен быстро, и старший барака, французский капрал, повел солдат за деревянными койками, матрацами. Но вместо матрацев принесли запрессованную в тюки, заплесневшую и полусгнившую солому. Достали железные лопаты, счистили на полу барака грязные кочки, вымели мусор. Обзавелись длинными, сбитыми из трех досок, — стеллажами и такими же длинными скамьями, принесли умывальники с десятью сосками, поставили их около барака, и на этом меблировка была закончена.
Вечером французы сделали нам перекличку и объявили, что утром мы пойдем на работу — рыть песок. Вторую ночь спали плохо. Запах заплесневшей соломы гнал сон. Кроме того, какие-то, никогда невиданные русскими, комары, несмотря на довольно холодную погоду, жужжали всю дочь напролет до самого рассвета, забирались в нос, рот и уши.
Утром солдаты встали измученными. Кое-как и кое-чем позавтракали, и вооружившись железными лопатами, отправились на работу, километра за три от бараков. Протекавшая там извилистая речушка переводилась в прямой и более глубокий, чем сама речушка, канал. Вот для этого канала мы и должны были рыть песок. В этом заключалась наша каждодневная работа, мы были заняты ей с утра и до самого вечера.
В первое же воскресенье солдат повели в местечковый костел. Во главе колонны шел французский старший унтер-офицер.
— Куда ты ведешь нас, чортов сотник? — говорили ему солдаты. — Мы в своего-то не верим, а ваш зачем нужен?..
— Не понимаю, — отвечал сержант.
Войдя в костел, унтер-офицер разместил нас в задней половине, так как передняя была занята французами-колонистами. Гнусавый голос кюре, католического священника, наполнял костел, смешиваясь с душу раздирающими звуками органа. Кюре на каждом слове вспоминал бога. Сидящие на скамьях наши солдаты также вспомнили его, но только с руганью. Когда французские колонисты вставали со скамьи и стояли с опущенными головами, шепча молитвы, мы продолжали сидеть. Видел ли проделки русских унтер-офицер, — неизвестно, но замечаний никаких не делал. По окончании службы все стали подходить к кюре и целовать распятие. Подошел и унтер-офицер. Кюре что-то шепнул ему. Вернувшись в бараки, унтер-офицер передал вам, что если в следующий раз будем вести себя в костеле так, как сегодня, то кюре не разрешит больше посещать его. К удивлению унтер-офицера, солдаты очень обрадовались такой новости.
Они сейчас же решили между собой, что в следующее воскресенье надо добиться того, чтобы кюре запретил ходить в костел.
Работа наша была трудная, и чем глубже становился канал, тем работать становилось тяжелее. Песок на берег вывозили тачками по проложенным толстым доскам. А пища была по-прежнему плоха. Солдаты жили впроголодь. Стало трудно возить тачку.
Дни были жаркие, а ночи холодные. В русские бараки пришла страшная гостья — африканская тропическая лихорадка. Солдаты бились в тяжелом бреду. Некоторые этой страшной лихорадки не выдерживали — умирали. Это навеяло на солдат ужас и страх. Люди стали сумрачны, злы. Каждый сознавал, что и его рано или поздно не минует та же участь, которая постигла многих товарищей.
По вечерам в бараках придумывались способы, как бы вырваться из проклятой африканской местности. Но придумать ничего нельзя было! Одно время решили перебить ночью охрану и бежать. Но куда бежать, — не знали. Кругом пески, население редкое. Где и в какой стороне было море, также никто не знал. Да и это был не выход. Наверняка поймали бы всех и услали еще дальше в глубь Африки.
Иногда к нам приезжал начальник лагеря — капитан Манжен. Это был высокого роста француз, много лет проживший в Африке. Он считался очень злым человеком. Вся охрана при лагере боялась его. Мы понимали эта и во время приезда капитана старались вести себя примерно. Манжен был доволен порядком, но с русскими никогда ни о чем не разговаривал, даже старался избегать с ними встречи.