На этом все объяснения, чуть не окончившиеся трагедией, были закончены. Оченин и Станкевич пошли в барак, а Бушико и я сели в машину и поехали обратно в первою группу. Во время пути Бушико рассказал мне, что он получил анонимное письмо, в котором было описано, как четыре «африканца» попали в ля‑Жу. В письме или не было указано, как «африканцы» присоединились к русскому поезду, или Бушико просто об этом умолчал. Оченин солгал: вместо города Безансона, он назвал город Лион.
Вечером после отъезда Бушико в Салинс, Оченин и Станкевич передали своим товарищам по второй грунте, что побег в назначенное воскресенье не состоится. С писарем Ананченко мы пошли проведать Макарова. Он еще ничего не знал, что произошло сегодня в лесу. Хотелось ему рассказать обо всем, тем более, что Бушико мог потребовать от него объяснения. А если оно будет непохожим на историю, сочиненную Очениным, хорошего мало. Но несмотря на все попытки, нам увидеть Макарова не удалось. Дежурный по госпиталю канадец только сообщил, что больной чувствует себя очень плохо.
В понедельник утром Бушико опять приехал в ля‑Жу. Зайдя в канцелярию, он приказал Ананченко составить ведомости на выдачу солдатам денег за работу, проставляя каждому ежедневно десять часов с оплатой три франка семьдесят пять сантимов в день.
— А как быть с теми солдатами, которые работают не десять, а восемь часов? — спросил Ананченко.
— Сколько бы они ни работали, а ты проставляй всем без исключения десять.
— А какую же тогда сумму им выдавать, господин капитан? — вновь спросил Ананченко.
— Ты совершенный болван, а еще ротный писарь, — проговорил Бушико. — Выписывай всем по три франка и семьдесят пять сантимов в день, а выдашь ту сумму, которая солдатом заработана. Если он работал десять часов, выплатишь за десять, а если он работал восемь, выплатишь за восемь. Понятно?
— Так точно, господин капитан, — ответил Ананченко и добавил: — А за какую же сумму солдат должен расписаться, если ему причитается три франка в день.
— Видел дураков на свете, но такого, как ты, мне видеть до сих пор не приходилось! — закричал Бушико. — Я же тебе русским языком говорю, козлиная твоя голова, выписывай всем по три франка семьдесят пять сантимов ежедневно. За эту сумму и должен каждый солдат расписаться. А получит столько, сколько он действительно заработал. Если он работал восемь часов, то выдашь ему три франка, если работал четыре, выдашь полтора франка. Если же он болел и на работу не выходил, то ничего не выдавай, а расписываться он все равно должен за три франка, и семьдесят пять сантимов. Понятно?
— Так точно, господин капитан! Тогда лишние деньги окажутся...
— Лишние деньги будешь сдавать мне, а я их буду пересылать обратно в Безансон как излишек. Понятно?
— Никак нет, господин капитан, не понятно. По ведомости будет копейка в копейку или сантим в сантим, а на самом деле будет излишек. Я такой бухгалтерии никогда не видел. Это наверно французская, господин капитан?..
— Да, болван, это русско-французская, — проговорил Бушико. — Если напутаешь, то пойдешь в лес пилить сосны, а на твое место возьму другого!
После этого Бушико вышел из канцелярии и уехал к полковнику Кольдену. Оставшись один, Ананченко долго вычислял на бумаге, сколько же должно остаться денег за неделю, применяя «русско-французскую» бухгалтерию?
Оказалось, что в месяц излишек будет составлять 11420 франков.
Во вторник Макарову получшело, температура упала до 38 градусов. Посетившему госпиталь русскому фельдшеру было разрешено навестить больного. За пять дней Макаров стал неузнаваемым. Однако, не стерпев, фельдшер осторожно, чтобы не расстроить больного, намекнул на новость, которую товарищи просили передать Макарову. Сообщение обеспокоило Макарова. Он боялся больше всего за то, что бы не помешали их побегу.
— Передай Станкевичу, — сказал Макаров фельдшеру, — чтобы он также готовился. Ему оставаться здесь нельзя, Бушико все зло выместит на нем одном.
Через день Макаров получил свою одежду и, выйдя из лазарета, потихоньку пошел в канцелярию. Там он был радостно встречен целой группой собравшихся товарищей. Все находящиеся в это время в канцелярии солдаты состояли в группе, готовящейся к побегу. Они пришли узнать, как будут обстоять дела и дальнейшем, и на какое время отложен побег.
С приходом Макарова разговор о побеге возобновился, и после долгих споров было вновь решено бежать в первое же воскресенье, несмотря на протесты Оченина и фельдшера, которые принимали все меры к тому, чтобы уговорить Макарова отложить побег на неделю, в продолжение которой они советовали ему хорошенько отдохнуть и поправиться после болезни. Макаров с ними не хотел соглашаться и настоял на своем. Когда вопрос о дне побега был решен, Макаров, обращаясь ко всем присутствующим, сказал:
— Завтра утром я еду в Салинс, к Бушико. Вернусь в шесть часов утра в воскресенье. В субботу ночью вы должны все приготовить к побегу.