— А я в чем виноват? — спросил Макаров, который и сам не мало струсил, очутившись в автомашине. — Если бы я не сказал, все равно бы про нас другие сказали, — ведь все знают, что мы за птицы.
— Да ладно тужить, ребята, семь бед — один ответ...
А военный сидел спокойно рядом с шофером. За все время пути он не проговорил ни единого слова и ни разу не посмотрел назад на сидящих в машине перетрусивших ля‑куртинцев. Сделав еще несколько поворотов, машина остановилась. Выйдя из кабинки и открыв дверь кузова, военный пригласил нас итти за ним. Когда мы вышли из закрытой машины, то оказались на каком-то большом дворе, окруженном высокой каменной стеной. Тогда никто из вас не звал, что мы находились в Кремле.
Военный шел впереди; с тяжелой думой в голове вслед за ним брели мы. Пройдя несколько шагов по двору, военный вошел в старинное и пасмурное на вид каменное здание; мы шли за ним по пятам.
Внутри здания проходили через светлые и темные коридоры, потом миновали несколько больших комнат, в которых за столами сидели люди и что-то писали. В комнатах стучали пишущие машинки, звонили телефоны, а сидящие за столами люди громко разговаривали. В некоторых коридорах, по которым проходили мы со своим проводником, в окнах были вставлены прочные железные решетки. Подойдя к закрытой двери, у которой стояли вооруженные винтовками красноармейцы, военный остановился и, сказав, чтоб мы его ждали, быстро открыл дверь и скрылся за нею.
Он вскоре вернулся и пригласил нас войти. В смежной комнате, в которую мы вошли, было пять человек военных, вооруженных револьверами в кобурах. Из этой комнаты прошли в следующую. Там сидел один человек в штатском костюме и что-то писал. Мы прошли в четвертую комнату. Прямо перед собой увидели большой письменный стол, заваленный газетами, книгами и бумагами. На столе стояли телефоны. Около стола несколько кресел, у стены — диван. За столом сидел человек, нагнувшись над газетой. Голова его была без волос, и череп блестел как хрусталь.
Мы остановились посередине комнаты, недалеко от стола. Сидящий за столом человек кончил читать и поднял голову. Мы увидели перед собой лицо с проницательными главами. Окинув в один миг всех вошедших взглядом, человек спокойно и мягко сказал.
— Проходите к столу и садитесь.
Опускаясь в мягкое кресло, я посмотрел на сидящего за столом человека и невольно вздрогнул. В один миг мне представился громадный портрет, который я увидел на Финляндском вокзале в Петрограде.
— Ленин! — прокричал кто-то у меня внутри. — Ленин! — прошептали дрожащие губы.
Я не верил своим глазам и открывал их все больше и больше. Сердце мое билось радостно.
«Вот кого я увидел, — думал я, не спуская широко от крытых глаз с Владимира Ильича Ленина. — Вот он, чье имя пугает буржуазию всего мира!»
— Ну, товарищи! — сказал Владимир Ильич: — Расскажите мне, как вы доехали?
Мысли у меня заходили одна за другую, в голове все так перепуталась, что я не мог проговорить ни одного слова.
Макаров сидел тоже с широко, открытыми глазами и смотрел на Владимира Ильича.
— Расскажите, как вас били в ля‑Куртине и как вам удалась выбраться из Франции?
От этих ласковых слов и от проницательных глаз не только живой, а кажется, что и мертвый заговорить должен. Первый пришел в себя Макаров. Он в кратких словах рассказал Владимиру Ильичу о ля‑куртинских событиях и о последствиях расстрела. Владимир Ильич слушал с большим вниманием, иногда записывал что-то в блокнот.
Во время рассказа Макарова мы тоже вышли из оцепенения и почувствовали себя свободно. По окончании рассказа Владимир Ильич спросил Макарова.
— Вы были в первую категорию зачислены после расстрела?
— Да, в первую.
Рассказывая, Макаров ни одного слова не сказал о трех категориях, которые были применены к ля‑куртинцам фельтенским начальством. Задавая вопрос Макарову о категориях, Владимир Ильич знал, видимо, раньше о ля‑Куртине и вопросам о категориях удивил Макарова.
Закончив делать пометки в блокноте, Владимир Ильич сказал:
— Вот вы снова в России. Сегодня поедете в родные деревни. Что вы намерены делать в деревне?
— Сами еще не знаем, — ответили мы.
— Это плохо, — проговорил Владимир Ильич.
Ленин говорил минут пятнадцать. Он говорил о больших трудностях, которые еще придется пережить рабочим и крестьянам. Он говорил, что враг еще очень силен, и с ним предстоит большая тяжелая борьба. Но враги нам не будут страшны, если беднейшее крестьянство пойдет рука об руку с рабочим классом. В заключение беседы Владимир Ильич пожелал нам так же успешно вести борьбу за интересы рабочего класса и деревенской бедноты, как мы боролись в ля‑Куртине с царскими ставленниками.
Простившись, Владимир Ильич крепко пожал нам руки.
Выйдя из Кремля, я невольно подумал: вот он какой, самый главный вожак рабочих и крестьян.
Мне стало стыдно за то, что я раньше не звал ничего о Ленине. Как мне в этот момент хотелось снова оказаться в ля‑Куртине и крикнуть всем товарищам: «Вперед, за Ленина! За пролетарскую революцию!» — Дыхание спиралось в груди, слезы каждую минуту готовы были покатиться из глаз по огрубевшим щекам.