Глушецкий переписал всех оставшихся, решив завтра пойти к командиру бригады с просьбой об отчислении их. Из двадцати девятнадцать оказались негодными по состоянию здоровья – плохое зрение, слух, порок сердца, слабые легкие и тому подобное. Последний человек, которого спросил Глушецкий, несколько замялся.
– У меня, собственно, болезни нет, – полушепотом сказал он, потупя темные, чуть навыкате глаза. – Но я хотел бы специализироваться по моей прежней профессии.
– А какая у вас была профессия?
– Я был кладовщиком и писарем в запасном полку.
Глушецкий пристально посмотрел на его просящие глаза, на подвижные полные губы, которые растягивались в блуждающей улыбке, и понял, что перед ним трус.
– Как имя, фамилия?
– Зайцев Лев.
Глушецкий прикусил губу, чтобы не рассмеяться.
Ему хотелось спросить: «Так кто же вы – заяц или лев?»
– Очень прошу, товарищ лейтенант, учесть мое желание.
– Учту, – хмурясь, сказал Глушецкий. – Поговорим в другой раз.
Лейтенант привел его в свою комнату, прикрыл дверь и сказал:
– Садитесь.
Зайцев сел на краешек стула и недоуменно поднял глаза.
Лейтенант не сел, а стал ходить по комнате, бросая косые взгляды на Зайцева и отрывисто задавая вопросы:
– Где сейчас родители?
– В Ташкенте.
– Кем работал отец до войны?
– Был директором универмага в Киеве.
– Вы работали до войны?
– Нет. Готовился в институт.
– В торговый, конечно?
– В юридический.
– Женат?
– Холост.
– Стрелять умеете?
– Немного.
Глушецкий остановился. Хмуря брови, он посмотрел прямо в глаза Зайцева и жестко заявил:
– Вот что, Лев Зайцев, – из роты я вас не отпущу.
В глазах Зайцева появилось смятение.
– Да, не отпущу, – повторил Глушецкий. – И вот почему. Вы молодой, а уже подгниваете. Среди интендантов вы разложитесь окончательно. Настоящее воспитание можно получить только на передовой. Если останетесь живы, будете благодарить меня за то, что человеком сделал.
– Но я… – пытался заговорить Зайцев, вскакивая со стула.
– Молчать! – крикнул Глушецкий. – Предупреждаю: не вздумайте симулировать, ходить к начальству с ходатайством. Сделаете хуже для себя. Можете идти.
Безвольно опустив плечи, Зайцев нетвердым шагом направился к двери.
– Подождите, – окликнул его Глушецкий, начиная испытывать жалость и злясь за это на себя. – Как вам не стыдно! Идет война, решается судьба нашей Родины, наша судьба, а вы, молодой, здоровый, хотите спрятаться в кусты. Не кажется ли вам, что это похоже на предательство? Ваше поведение невозможно оправдать. Понимаете ли вы это?..
Когда он ушел, Глушецкий подумал: «Вот воспитали парня! Ну, ничего. Среди моряков побудет и станет настоящим человеком. Повозиться, правда, с ним придется».
Поднявшись на чердак, лейтенант услышал, как Гриднев говорил:
– Что такое разведчик морской пехоты? Это такой человек, которого огонь прокаляет, дождь промывает, ветер продувает, мороз прожигает, а он все такой же бывает! Таким он становится не сразу…
Его окружили новички. Подозвав Уральцева, Глушецкий рассказал о Зайцеве.
– Попробуем сделать солдатом, – поморщился тот и спросил: – Что будем делать с непригодными к разведке?
– Отчислю. Доложу полковнику.
– Если бы он разрешил набрать добровольцев в батальонах.
– Поговорим и об этом.
– Пойдем пить чай. У меня есть две пачки отличной заварки.
Вода в чайнике оказалась теплой. Уральцев затопил печь, насыпал в чайник чай и поставил на огонь.
В дверь постучали, и Уральцев крикнул:
– Войдите!
В комнату вошел матрос в черной шинели. Из-под бескозырки не по-уставному выбивался залихватский русый чуб.
– Здравия желаю! – звонко проговорил он и обвел лейтенантов блестящими черными глазами. – Кто из вас будет командир разведки?
– Я. В чем дело? – поднялся Глушецкий.
– Несправедливо со мной поступили, товарищ лейтенант, – горячо заговорил матрос. – Меня, Трофима Логунова, зачислили в комендантский взвод! Ради этого я добивался, чтобы меня списали с корабля? Я прошу вас зачислить меня в разведку.
– Давайте по порядку, – остановил его Глушецкий. – Объясните толком, кто вы такой.
Матрос смущенно улыбнулся, обнажая ряд белых зубов.
– Хорошо, объясню по порядку, – спокойнее начал он. – Служил я в боцманской команде на линкоре «Севастополь». Тоска заела. Люди воюют, а мы приборкой занимаемся. Так и вся война пройдет – и ни разу не стукнусь. Что я буду говорить односельчанам, когда вернусь? Загорал, мол, на линкоре. Стал проситься, чтобы списали в морскую пехоту или на охотник. Не пустили. Тогда с досады напился на берегу, а в пьяном виде нагрубил боцману и старпому. Ну, ясное дело, меня как плохого матроса списали в полуэкипаж, а с полуэкипажа попал в вашу бригаду. Зачислили меня в комендантский взвод. Сами знаете, что это такое. В насмешку, что ли? Стоило мне ради этого авторитет терять на линкоре! Где же справедливость? Пусть меня в разведку или в автоматчики зачислят. Тогда я докажу, кто такой Трофим Логунов!
Пока он говорил, Глушецкий внимательно рассматривал его. Перед ним стоял матрос с рябоватым скуластым лицом. Темные с блеском глаза тяжелые, как картечины.
«Да, этому парню не в комендантском взводе служить», – подумал он.
