Раньше всех остальных котят черный выбрался из подвала на нетвердых разъезжающихся лапах, пошатываясь и щуря недавно открывшиеся глаза; ни разу не обернувшись, он кое-как преодолел первую ступеньку широкой непарадной лестницы, ведущей вверх. Цель была ясна, направление выбрано верно, невидимые знаки, оставленные своему любимцу Луной, угадывались на каждом шагу. Незнакомые запахи, звуки окружали маленького верхолаза, но он старался не обращать на них внимания, двигаясь к понятной только ему одному цели. Поставив передние лапы на следующую ступеньку, он подтягивал задние, всякий раз ощущая, как толстая попа пытается утянуть его обратно к началу пути.
С невероятным трудом достигнув четвертого этажа, котенок обнаружил полуоткрытую дверь в квартиру и мужественно прошагал туда, не обращая внимания на вышедшую с ведром в руках женщину и ее попытку подхватить его под пузико, не дав возможности войти в только что открытую ею дверь. Малыш перевалился через порог, оказавшись в длинном, недавно вымытом и оттого славно пахнущем деревом коридоре с рядом одинаковых дверей. Маленький котенок шел и шел, не пытаясь даже заглянуть в эти самые двери, не соблазнившись дивными запахами, льющимися из кухни; он добрался наконец до той самой комнаты, которую видел во сне и которую показывала ему мама всех кошек, переполненная молоком круглая кошка Луна, бесстрашно вошел туда. В углу на белой, точно вершина Фудзи, кровати возлежал мужчина, в котором черный комочек моментально опознал Бога и, из последних сил забравшись по одеялу к ничего такого не подозревающему божеству, тихо мурлыкнул и, свернувшись на расшитой шелком подушке, познал истину, ради которой следовало проделать весь этот полный опасностей и тревог путь. «Я дома», – решил про себя котенок и тотчас уснул.
«Лучшим моим другом в детстве был черный кот, презрительно игнорировавший все попытки наречь его каким-нибудь человеческим именем: он готов был откликнуться на любое – или демонстративно не услышать никакого вообще. Он научил меня многому, но самое главное – умению договариваться, искусству компромисса, потому что никаким иным способом добиться чего-нибудь от кота никак нельзя. С котами вообще так – единственный статус, который они готовы признать, – это статус Высокой Договаривающейся Стороны. (Замечу, дипломатом в итоге воспитания под его чутким руководством я все-таки не стал.) Понимая, что второго такого друга у меня не будет никогда, я теперь только коллекционирую кошачьи статуэтки. И каждая из них – своего рода частица памятника ему».
Костя ходил в школу, мама и папа, когда не болел, – на работу, поэтому Андрей привык к обществу черного кота, который, хоть и был ровесником мальчика, рос и взрослел куда быстрее двуногого приятеля. В большой коммунальной квартире кот сразу же пришелся ко двору, каждую ночь на небо восходила мать всех кошек Луна, чтобы следить за своим питомцем, и кот смотрел на Луну или пел ей песни. Кот любил дом, в котором ему посчастливилось родиться и жить. Это был действительно необыкновенный, добротный, поставленный на совесть дом. Да что там был? Есть.
– Во время войны, – рассказывала мама Андрею и коту, – на крыше установили деревянную платформу, она и сейчас там, но тогда на ней стояли две развернутые зенитные батареи, которые защищали Смольный и Охтинский мост. Зенитки стреляли, а людей и не думали переселять в безопасное место. Зачем, если в то время, когда зенитки вели беглый огонь, стены не дрожали, стекла не тряслись? Единственное, чего нельзя было делать ни в коем случае, – это прикасаться к лестничным перилам, так как те передавали вибрацию и можно было зубы выбить.[5]
Да, стены в доме были действительно широченные. Частенько Андрей и кот лежали на подоконнике, расположившись на нем во всю длину и свесив головы вниз.
Прижившийся в семействе котенок вырос и возмужал, обожая отца семейства Дмитрия, нежно любя Тамару и без устали воспитывая и наставляя на путь добродетели их юных отпрысков. Кот оказался действительно необыкновенным; считая себя полноправным членом семьи, он предпочитал обедать за общим столом, куда ему ставили личную мисочку кузнецовского фарфора, при этом ел все то, что ели остальные, вплоть до соленых огурцов, которые жевал с нескрываемым отвращением, но тем не менее никогда и не думал капризничать, требуя для себя особенного меню. Вместе со старшим братом Костей кот учил уроки, удобно устроившись на письменном столе, обычно подложив под себя какую-нибудь умную книгу и постигая знания и премудрости одним прикосновением божественного хвоста и время от времени общаясь со своей небесной патронессой – матерью всех кошек Луной, которая так и не дала коту имени. Людям тоже не удалось этого сделать; воистину, три раза окрестить ни в чем не повинного ребенка – это одно, а заставить свободолюбивого кота отзываться на Мурзиков, Барсиков – совсем иное.
