— Если хочешь, можем пойти ко мне, — сказала Тамара, когда мы вышли из школы. Я всё ещё была под впечатлением от учителя, только что закончившийся урок истории нисколько не развеял его образ из памяти. Поэтому не сразу поняла, о чём говорит Тамара. День был в самом разгаре, глупо тратить его на сидение дома, поэтому я согласилась. По дороге мы болтали о всяких мелочах. Но это была не тупая трескотня о парнях и тряпках. Тамара рассказывала мне о странах, в которых побывала, о своей мечте стать фотографом, о старшем брате, который десять лет назад погиб в Чечне. Я в свою очередь рассказала ей о старой школе и о прочитанных книгах, чувствуя некоторую досаду от того, что у меня так мало впечатлений от жизни.
Тамара жила в новенькой шестнадцатиэтажке. В подъезде пахло свежей краской, а окна были в строительной пыли. В чистом, не ещё загаженном лифте, с которого не успели снять фанеру, она нажала на цифру 10, и тот, урча, мягко тронулся вверх.
— Проходи, — Тамара открыла дверь и посторонилась, пропуская меня вперёд. Я огляделась. Квартира казалась огромной и пустой, в просторном коридоре гуляло эхо, — Иди сразу на кухню, — сказала она, возясь с замками, — Сейчас обедать будем.
На кухне у Тамары не было ничего лишнего. Сверкающие белые стены, жалюзи на окнах, матовые белые шкафчики, бытовая техника, большой пластиковый стол и три, неудобные с виду табуретки из гнутых металлических трубок. Я осторожно присела и прислонилась к стене. Тамара достали из холодильника пластиковый контейнер с тушёным мясом, переложила содержимое в форму и включила микроволновку. Разлила вскипевший чай по большим белым кружкам, поставила на стол вазочку с арахисом в шоколаде.
Мы ели мясо с овощами. Оно было приготовлено с большим количеством не известных мне специй, но это было безумно вкусно, и я ела, не задумываясь о том, что туда положили.
— Твоя мама офигенно готовит, — сказала я, отложив вилку.
— Спасибо, конечно, только готовит у меня папа, — усмехнулась Тамара, — Мама бывает дома лишь набегами.
— Это как?
— Вернётся из недельной командировки, повоспитывает меня пару дней, попробует сварить суп и поиграть в идеальную семью, а затем ей вновь подворачивается командировка, и только мы её и видели. Она у меня переводчица с французского, очень востребованная и постоянно занятая.
— А папа?
— Папа учёный. Но его институт загибается без финансирования, поэтому большую часть времени он проводит дома. Страдает ужасно от того, что деньги в семью, в основном, приносит мама, а он так, добытчик в изгнании. А ведь лет десять назад всё было по-другому. Мама сидела дома, переводила романы и детективы в малопопулярных журналах, а папа не вылезал из экспедиций. Он у меня биолог, поэтому объездил весь мир. Был даже в Африке, привёз мне оттуда бусы ручной работы, купленные за наш российский шоколад. В детстве папа говорил мне, что продавшая их женщина была жрицей вуду, и бусы волшебные, так как они могут исполнять желания. Жаль, что их в школу не наденешь, уж очень они массивные. Я тебе как-нибудь покажу их, сейчас боюсь не найти, мы ведь, как и ты, недавно переехали. А твои родители кто?
— Мама воспитатель в детском саду, а папа подался в бизнес. Предки они, конечно, неплохие, но с кучей общеродительских тараканов и установок. Ну, знаешь, все эти занудные сентенции о важности высшего образования, вечном долге перед родителями, необходимости жить “как надо”.
— Знаю, но мои предки другие. Папа понимает, что нынешние подростки не такие, какими были они двадцать лет назад. Что у нас другие ценности и приоритеты. Он уважает мой выбор не получать высшее образование, а пойти учиться в мастерскую Марго Москалец — одного из лучших фотографов страны. Ну, а маме, мне кажется, всё равно. Главное, чтобы ей не мешали заниматься любимым делом. Ей было очень тяжело после смерти Саши, она долго не могла восстановиться. Вообще-то Саша был моим сводным братом, родители поженились, когда ему было три года, и мама развелась с первым мужем. А я родилась спустя двенадцать лет. Мне всегда казалось, что брата она любила, да и любит, больше, чем нас с папой, — грустно закончила Тамара.
Я не знала, что сказать ей в утешение, поэтому просто молчала, обхватив кружку руками. Но Тамара сама перевела разговор на другую тему. Мы ещё немного поболтали, а потом она предложила:
— Хочешь я тебя сфотографирую?
Фотографироваться я не любила. На полароидных снимках моё лицо казалось лунным пятном, на котором отчётливо выделялись кратеры синяков под глазами. При этом сами глаза получались двумя чёрными точками без век и ресниц. С появлением у нас цифровой “мыльницы” мало что изменилось: я по-прежнему получалась безликой.
— Давай, соглашайся, получится здорово, — сказала Тамара, видя моё сомнение, — Я снимаю на плёнку, по всей науке, поэтому фотографии получаются очень даже живые, не такие замыленные, как на цифровик. К тому же очень многое зависит от света, — объясняла мне она, услышав историю моих плохих отношений с камерой.
