Анна вышла из себя:
— Наплевать мне на все грехи, -сказала она попу.- А вы, батюшка, запомните мое мужицкое слово: кому-кому, а вам, попам, больше всех влетит. Отольются вам, дармоедам, наши слезки.
— Ты что, грозишь? А хочешь, я за атаманом пошлю?
— Посылай, ничего я теперь не боюсь. Не я, так сын мои, Васька, вырастет, отплатит он вам всем за наши муки.
Быстро собрав свои жалкие пожитки, Анна кликнула Ваську и ушла с ним от попа.
Поселились они в маленькой, покосившейся хатке.
В тот же вечер Васька слег и на этот раз захворал серьезно.
Не одну ночь просидела над ним Анна, сторожа его тревожный сон.
Метался Васька во сне и бредил.
— Стой! Стой! Стой?—кричал он, размахивая руками.
— Все поезд останавливает голубчик,— грустно улыбалась мать.
Васька проболел до весны.
Когда он встал с кровати и мог уже ходить по хате, подошли новые события, события, перед которыми все Васькины приключения казались уже детскими и забавными.
Та страшная война, о которой слышал Васька и которая рисовалась ему где-то там, в недосягаемой дали, надвинулась близко. Так близко, что Васька уже различал вдали глухие непонятные орудийные выстрелы, похожие на отдаленный гром.
Этот странный гром в ясную весеннюю погоду, когда на голубом небе не было ни одной тучки, стал повторяться все чаще и чаще, все больше и больше.
— Большевики идут, большевики,—осторожно и радостно передавали друг другу все, кто, кроме лишений и слез, ничего не видели хорошего в жизни.
Васькина и Павлушкина матери радовались больше всех.
— Придут наши заступники, кончатся наши слезы, говорили они, жадно прислушиваясь к приближающимся звукам пушечной пальбы.
— Знаешь, Павлушка—говорил Васька,—мой отец с большевиками придет. Матери письмо такое было. Только ты никому—ни-гу-гу.
— И мой опять придет, я знаю. Моя мать тоже письмо получила. Ты тоже помалкивай.
- Слышишь, как пушки бьют?
— Здорово слышно!
— А далеко это?
— Люди говорят, что недалеко.
— А как примерно?
— Да, видно, недалеко.
— Хоть бы уж скорей!..
Ганька Хрущев, десятилетний сын рыбака, проживавшего на одной из приморских улиц города Темрюка, стащил у матери полпуда муки и запрятал в сарай.
В доме недоумевали.
— Шла я на базар,—рассказывала соседям Ганькина мать,— мука была в чулане, сама утром видела. Я ее еще на кирпичи положила, чтобы мыши мешок не прогрызли. Прихожу с базара — муки нет. Сказать бы, что никого дома не было, так нет же, муж из хаты не выходил и Ганька все время во дворе играл. Прямо навождение сатанинское да и только.
— А может быть сама куда-нибудь засунула да забыла? — интересовались соседи.
— Да нет-же. Вот, как сейчас помню, мука в чулане стояла...
— Чудеса...
— Может, быть ты, Михайло, шутки строишь?—обратилась она к мужу,— может быть подурить меня хочешь?
— Да иди ты от меня. Не трогал я твою муку!
— Ну, что ты скажешь! Как сквозь землю провалилась. Ганька!—крикнула она сына,—говори бесенок, может, ты муку стащил?
Ганька и глазом не моргнул.
— А на что она мне сдалась, ваша мука?
— Нельзя на вас дом оставить, черти. Этак у вас и хату из-под носа унесут. Ворон ловите, дурьи головы.
— Ну и публика.— разводил руками Михайло.—Ловко обстряпали. А я, мать, ни скрипу, ни стуку не слышал. Удивительно!
Когда стемнело, Ганька перетащил мешок с мукою в сад, а оттуда чужим двором к кузнецу Демьяну.
Демьян развязал меток, отсыпал муки на ладонь и подошел к лампочке.
— Что-то темноватая...
— Чего там темноватая. Мука хорошая, я знаю.
— Ну, уж ладно, шут с тобой, бери.
Кузнец порылся среди железного хлама и достал старый револьвер.
— На, держи.
— А пули?
— Хорош будешь и гак.
— Дяденька, так ты-ж обещал с пулями.
— А где я их возьму?
— Я у тебя в ящике видел.
— Там всего две.
— Так дай хоть две.
— Да бери уж. Смотри-ж, Ганька, если найдут,— на меня не указывай. Может еще пули попадутся, так я тебе еще дам.
— Эге, так я и попадусь. У меня никто не найдет. Ну. прощай, дядька.
Засунув за пазуху драгоценную ношу, Ганька той же дорогой отправился домой. Вырыв под сараем ямку, он закопал в нее револьвер, обвернув его предварительно бумагой и тряпками.
— Где тебе носило?— спросила мать.
— У Алешки был, - соврал Ганька.
— Ты мне вот еще походи по вечерам! Хоть бы ты, Михаила,—обратилась она к мужу,— сказал ему. Сам знаешь, время какое.
— Да время что,—сказал, задумавшись, рыбак.—Такое в народе творится, что ничего не поймешь. В Москве большевики, в Питере большевики, скрозь по Рассее большевики, а у нас какая-то заворожка. Где советы, а где атаманы... Ничего не поймешь.
— Довольно уже атаманов, последних скоро сшибем,— сказал старший сын, Виктор.—Вся Россия за Лениным идет и Кубань пойдет. Это, папаша, на Кубань сейчас вся дворянская дрянь съехалась да офицерье, вот они и мутят казаков,— и, понизив голос, Виктор добавил: наши отряд организуют, скоро выступим. Я, папаша, тоже пойду.
— Ну, вот, так мое сердце и чуяло,— заволновалась мать.— Без тебя там не обойдутся!? Чтоб ты мне об этом и заикаться нс смел. Хочешь, чтоб тебе голову снесли? И чего я такая несчастная?— залилась она слезами.— Хоть бы мать пожалел.
