— Теперь тихо, щоб ни якого шуму, ни якого шороха,— сказал Степан на ухо Фильке,—ложись, на брюхах поползем, бо застава тут, а там лисом, горами, ущельями до Новороссийску, а в Новороссийске может до красных пристанем...
— Ты, Степан, будешь с нашими? Большевиком будешь?
— Тсс... Ложись...
Тьма, свинцовые тучи, дождь и ветер в эту ночь были лучшими друзьями беглецов.
Благополучно минуя сторожевые посты, Степан и Филька добрались до лесу и скрылись в горах...
После отступления большевиков Тишка стал страшно важничать. Теперь он командовал всеми мальчишками и сводил кое с кем старые счеты. Правда, самые заклятые его враги. — Васька и Павлушка, ушли, но в станице все же остался кое-кто из ребят, державших Васькину руку.
На другой же день, как ушли большевики, Тишка решил посчитаться с Дашкой.
— Ага, попалась большевичка,— накинулся он на Дашку, встретив ее возле огорода, деда Мироненко.
Дашка не двигалась с места.
— Что стала, как пень? Хочешь в морду дам?
— Пусти, Тишка.
— Ага, теперь, небось, „пусти Тишка"! Ну, проходи, паршивая!
Дашка пошла своей дорогой. Дав ей отойти несколько шагов, Тишка запустил в нее кирпичем. Дашка от страшной боли вскрикнула, скорчилась и села, заливаясь слезами. На крик выбежали из дворов женшины.
— Кто это тебя, девочка?
— Тишка. Я его не трогала, а он меня кирпичем. — плакала Дашка...
Ночью Тишка пробрался к Васькиной хате. На дворе он наткнулся на какие-то темные фигуры, таскавшие из сарая солому.
Тишка узнал местного урядника и его племянника, скрывавшегося последнее время в камышах.
— Это я, Тишка,— сказал он.
— Чего тебе тут надо?
Тишка улыбнулся.
— Да тут же большевик Журбин жил.
— Ну так что ж?
— Спалить бы хату...
Урядник похлопал Тишку по плечу.
— Молодец! Добрый из тебя большевистский враг выйдет. Помогай таскать солому.
— А вы разве тоже?
Старшие рассмеялись и многозначительно переглянулись.
— Ну, ну—живей!
В безмолвии темной ночи под стрехой убогой покосившейся хаты, в которой еще недавно жил Васька с своими родителями, вспыхнули огненные языки, а через полчаса набатный колокол жутко звонил, сзывая станичников на пожар. Кое кто из сочувствовавших отступившим большевикам бросился было на помошь, но их живо прогнали.
— Нехай горит большевицке гниздо!
А тем временем поджигали уже Павлушкину хату.
Страшна была эта ночь.
Ненавидевшие большевиков озверелые люди выламывали двери и окна в покинутых отступившими хатах и растаскивали жалкий, брошенный на произвол судьбы, скарб.
В ту же ночь озарился красивым заревом пожара станичный овражек. Это пылала хата деда Мироненко.
Молча стоял дед на своем огороде, смотрев на догоравшую хату и тихо покачивал седой головой.
— Дедушка, может ведро с водой принесть?—хихикнул из-за плетня Тишка...
А на другой стороне станицы по глухому переулку разносился страшный, душу раздирающий крик:
— Ой, ратуйте, ратуйте* меня! Режут! Убивают!
Это кричала больная Федосья, муж которой ушел с большевиками.
* Ратуйте - спасите.
— Ой, люди добр...
И все стихло...
Темная, озлобленная фигура вытирала об Федосьин фартук окровавленный кинжал...
Настало серое, туманное утро.
В станицу вошел казачий разъезд. С винтовкою на-готове, с белой широкой повязкой на папахе, конные разведчики рассыпались по улицам и стуча в ворота звали всех на площадь.
Поп Евлампий в церковном облачении и с крестом в руках стоял на крыльце станичного храма, окруженный старыми казаками, державшими в руках хоругви, а тут же, напротив, у станичного правления быстро сооружали виселицу.
Собрался народ.
— А ты чего здесь, дед?—обратился один из вооруженных казаков к семидесятилетнему старику бондарю.—Чего тебе туг надо?
— Да вот, пришел послухать, чего тут говорить будут.
— Дай ему по лысой голове, крикнул кто-то.— Подслушивать должно быть пришел. Бей его, большевика?
Старик ничего не понимал да к тому же на одно ухо был глух.
— Как? Чего?—спросил он.
Кто-то подобрей сказал:
— Иди, дедушка, отсюда, а то как бы беды тебе не нажить.
Дед заковылял.
— Стой!- подбежал к нему вооруженный казак и выхватил шашку.— Голову сшибу, старая сволочь!
Дед остановился и развел руками.
— Чего ты, сынок, в чем дело?
— А в том дело, что убирайся отсюда к чорту, большевистская сатана.
— Да какой же я большевик? Мне уж в могилу пора. Я и так в толк не возьму из-за чего народ волнуется. Пришел поглядеть.
Казак стал было вкладывать саблю в ножны, как вдруг подскочил другой казак, тоже старый дед, лет семидесяти и, став за спиной полуглухого, начал делать знаки вооруженному, чтобы тот рубил бондаря.
Бондарь упал на колени.
— Неужели меня, старика?..
Сверкнула шашка и звонко ударилась о лысый череп старца. Потоки крови залили несчастному лицо, а поп, благословляя в эту минуту толпу и поднимая высоко крест, гнусавил:
— Постоим за веру и нашу Христову церковь!
Со двора станичного правления неслись душу раздирающие крики. Это секли шомполами жен, матерей и сестер ушедших в поход большевиков.
— Так ее, так!—подбадривала озверевшая толпа палачей.— Дай ей еще пару горячих!
