И к весне 1919 г. в партии назрели очень серьезные противоречия. Возникла «военная оппозиция». В советской литературе она преподносится как желание ряда коммунистов сохранить методы партизанщины вместо регулярной армии. Но это слишком грубое упрощение. В военной оппозиции были и сторонники партизанщины, и левые коммунисты, отвергавшие использование военспецов, но под ярлык «военной оппозиции» попало много деятелей, которые выступали не против дисциплины как таковой, а против той самой «троцкистской дисциплины», командных методов Троцкого.
Второе противоречие возникло по национальному вопросу. Как ранее отмечалось, внутри России была принята такая форма «самоопределения наций», как автономия. Но Красная армия продвигалась на запад, где Германия провозгласила «независимые» республики. Наступление воспринималось многими коммунистами и красноармейцами как восстановление прежних границ России, только уже советской. И Сталин был противником даже федеративного устройства страны. Он еще в 1918 г. писал, что «увлечение федерализмом не оправдывается историей», ссылался на примеры США и Швейцарии и полагал, что федерация может быть допущена только как временная мера на пути к унитарному государству [78].
Но «интернационалистов» это не устраивало. Под предлогом того, что надо выбить козырь у националистов, они настаивали на сохранении «сувернных» республик. Это согласовывалось и с ленинскими планами «мировой революции». Поскольку потом позволило бы на аналогичных условиях соединиться с Венгерской, Германской и прочими республиками, когда они станут советскими. Поэтому были созданы советские правительства Украины, Эстонии, Латвии с собственными компартиями, армиями. В Белоруссии националистического движения не было, даже немцы не планировали оторвать ее от России. Но троцкисты и «свердловцы» породили проект «приманить» на Белоруссию литовцев и поляков. С этой целью была создана Литовско-белорусская республика. Поляки со своим гонором заявляли о необходимости возродить Речь Посполитую в границах XVIII в. — и им как бы предоставляли такую возможность. Присоединяйтесь к Литовско-белорусской республике, и она станет Польско-литовско-белорусской. Желания белорусов при этом не спрашивали.
Правда, критерии «суверенитета» новых советских образований оставались весьма расплывчатыми. Руководящие кадры из Москвы перемещались в республики и обратно, части российской Красной армии по мере надобности переводились в украинскую, латвийскую — и наоборот. Но формально «государства» считались независимыми, и их отношения с Россией строились на базе союзных договоров. (А заодно Свердлов немедленно расставил в руководстве этих образований «нужных» людей. В Эстонию — Кингисеппа, в Латвию — Стучку, в Литву — Уншлихта, на Украину — Раковского и Петровского).
Но ведь и тем, кто раньше получил статус «автономных», тоже самостоятельности захотелось! Чем они хуже? Лидер Татарско-Башкирской автономии Султан Галиев принялся создавать «мусульманскую организацию РКП(б)» — призванную объединить «всех революционеров-мусульман, кто более или менее принимает программу РКП(б)», мусульманскую Красную Армию. По его мысли, Казань должна была стать столицей особого «восточного коммунизма» — откуда он будет распространяться в Азию (и, соответственно, будет расти его «мусульманская республика») [27]. Причем многие «революционеры-мусульмане» и в самом деле принимали установки российских коммунистов лишь «более или менее». Среди них были сильны позиции панисламизма, пантюркизма.
Еще одним пунктом внутрипартийных противоречий стал террор. Большинство коммунистов не отрицало его необходимости. Но то, что творилось по стране, перехлестнуло все границы. В прошлой главе приведены многочисленные цитаты о геноциде казаков — они взяты из жалоб и обращений, которыми засыпали ЦК члены партии. Те, кто сами были не причастны к творившимся ужасам, приехали в казачьи области по своим делам и стали свидетелями бесчинств. Не меньшее недовольство вызывала кампания «коммунизации» деревни. Она принесла крестьянам неслыханные бедствия, разорение и унижения. Исполкомовские шишки, шпана из комбедов давили людей, грабили, обращались, как со своими невольниками, разваливали деревенское хозяйство. Вслед за полным обобществлением скота, инвентаря, домов, снова возникали инициативы об «обобществлении» женщин. И кое-где местные руководители начали применять это на практике. Разумеется, для собственного употребления. Но из крестьян состояло и большинство красноармейцев. Получая известия, что творится в деревне, они дезертировали, не желали воевать за такую власть.
