Однако до плача не дошло, и мы не исполнили нашего немѣренiя, обуреваемые господствующимъ духомъ… Да! изъ наблюденiй надъ собой и другими мы заключаемъ, что духъ мудрствованiя у насъ господствующiй и въ полномъ разгарѣ: мы все обобщаемъ, все возводимъ въ принципы, философствуемъ попреимуществу. И это хорошо, это добрый знакъ, это здорово уму человѣческому, и наблюдателю весело слѣдить за его молодыми движенiями, за его грацiозной игрой. Однако не всегда же весело, — бываетъ иногда и грустно: грустно бываетъ видѣть, какъ иногда умъ возится съ дѣйствительностью, стараясь поймать ее и уложить въ готовый выводъ, какъ въ правильно-построенной ковчежецъ, а она, своенравная, недается ему, ускользаетъ и расплывается изъ формулы… Вотъ хоть бы и это, многимъ колющее глаза, наше безконечное полемизированье, — въ большей части случаевъ оно проистекаетъ изъ того же духа. Намъ случалось слышать диспуты, устные и письменные, при которыхъ обыкновенный, практическiй человѣкъ только руками разводитъ и недоумѣваетъ, изъ-за чего это? Вначалѣ два человѣка смотрятъ на предметъ совершенно одинаково; но захочется имъ частную практическую истину возвести въ общiй принципъ, — ну и разойдутся, и начнутъ упражняться въ дiалектикѣ. Одинъ построилъ теорiю, повидимому совершенно правильную, а другой неожиданно сунетъ ему фактъ изъ дѣйствительности, отъ котораго теорiя летитъ какъ карточный домикъ; потомъ бойцы помѣняются ролями и окончатъ тѣмъ же. Дѣло понятное: физiологiя общества, какъ наука еще далеко не законченная и имѣющая закончиться едвали не вмѣстѣ съ симъ бреннымъ мiромъ, не успѣла приготовить принципа для извѣстнаго ряда явленiй, — гдѣжъ его взять? Можно было бы привести любопытные примѣры подобныхъ диспутовъ, но мы не приведемъ ихъ, потомучто нѣтъ въ этомъ надобности: вѣдь не осуждать же стать эти игры молодого ума, не мѣшать же его движенiямъ, не идти противъ господствующаго духа. Пусть его упражняется умъ! Повторяемъ — это ему здорово; онъ знаетъ свое время — когда упражняться въ дiалектикѣ и когда прилагать мысли къ дѣлу. Теперь слышатся жалобы: зачѣмъ все слова да слова, а дѣла нѣтъ; но вопервыхъ сами жалующiеся большею частiю упражняются въ однихъ словахъ, а вовторыхъ иныя слова сами по себѣ составляютъ дѣло… Найдутся можетъ-быть эксцентрики, которые желали бы и попридержать разыгравшiйся умъ, не въ силу какой-нибудь разумной необходимости, а такъ… но не намъ приставать къ ихъ мрачному сонму… Впрочемъ мы коснулись того, о чемъ совсѣмъ не хотѣли говорить и о чемъ говорить много нестоитъ; мы думали только указать на трудность обобщенiя явленiй жизни, особенно теперь, когда жизнь входитъ въ такую силу, что не успѣваешь ловить всѣ ея проявленiя; когда, собравшись напримѣръ говорить о событiяхъ прошлой недѣли, вдругъ съ изумленiемъ замѣчаешь, что они уже покрыты слоемъ другихъ событiй, болѣе свѣжихъ и болѣе видныхъ, и когда наконецъ чувствуешь, что въ числѣ этихъ событiй есть такiя, смыслъ и результатъ которыхъ разъяснитъ только будущее. Но какъ бы то нибыло — не отступиться же отъ труднаго дѣла, предавшись страху и смущенiю! Зачѣмъ смущенiе? Пусть насѣдаютъ явленiя: мы соберемъ и нанижемъ ихъ столько, насколько мочи станетъ; а вѣдь богатырской мочи вы конечно отъ насъ не ждете, потомучто ныньче рѣшительно нѣтъ богатырей. Итакъ — за дѣло!
Если взглянуть разомъ на все, что занимаетъ и заботитъ насъ въ настоящую минуту, то нельзя не увидѣть, что наибольшая сумма нашихъ нравственныхъ силъ сосредоточена все на томъ же дѣлѣ, производящемся между землевладѣльцами и земледѣльцами, на томъ народномъ дѣлѣ, которое съ каждымъ часомъ все больше обнаруживаетъ свои послѣдствiя, собственнымъ ходомъ указывая путь къ дальнѣйшему развитiю общественнаго устройства, и постепенно втягиваетъ въ себя мыслительную дѣятельность лучшихъ людей. Эти люди начинаютъ сживаться съ интересами народа, которые все больше раскрываются и яснѣютъ передъ ними…
Позвольте однако намъ перервать на минуту эту рѣчь для небольшого эпизодическаго отступленiя. Въ прошломъ мѣсяцѣ мы имѣли слабость серьозно остановиться на нѣкоторыхъ невозможныхъ для свѣжаго и прямого человѣка идеяхъ, которыми изобилуетъ московская газета "Наше Время". Но какъ же мы ошиблись! потому и говоримъ, что имѣли слабость. Да и
мудрено было не ошибиться: разсужденiя гг. Павлова и Чичерина казались такими серьозными, что никакъ нельзя было замѣтить, что они шутятъ. Мы объ этомъ догадались только по дальнѣйшимъ нумерамъ газеты, въ которыхъ обнаружилась какая-то особенная игривость, несовмѣстимая съ серьознымъ дѣломъ и серьознымъ взглядомъ. Такъ напримѣръ въ № 26 передовая статья начинается слѣдующими необыкновенно-игривыми восклицанiями:
