— Моника, что с вами? — удивился Лев Борисович, заметив, что она вдруг вся сжалась. Щеки, еще минуту назад светившиеся веселым румянцем, посерели, глаза неподвижно смотрели вперед.
— Ничего, все нормально… Лев Борисович… Вы сегодня еще будете в лаборатории? — сухо спросила она и взялась за ручку дверцы, словно желая выпрыгнуть, прежде чем машина остановится.
«Странное существо эта Моника», — подумал Лев Борисович, стоя перед запертой дверью своего жилища и не торопясь заходить в пустые комнаты. Ему трудно было представить себе, как он будет теперь жить один в этом просторном особняке. Он не прочь был бы взять и удрать в один из больших жэковских многоэтажных домов, где много соседей. Он все стоял и смотрел вслед Монике, которая уже сошла с тротуара на тропинку, что вьется у опушки леса. Эта лесная тропинка кратчайшим путем приведет Монику в ее небольшую комнату в коммунальной квартире на Морском проспекте.
Между матерью Лизы — Итой и матерью Ньомы — Двойрой была уже полная договоренность: если зависит от них, можно хоть сегодня разбить тарелку и кричать «мазлтов»[11]. Эти две пожилые женщины ходят друг к другу в гости, будто они уже породнились. Правда, более подвижная, непоседливая Ита заходит в гости к Двойре несколько чаще, нежели Двойра к Ите. Каждая из них уже знает мельчайшие подробности, касающиеся другой семьи, — откуда родом, кто были родители, каким образом попали в Москву и куда были эвакуированы во время войны. Естественно, много разговоров отводится детям — какие дети были прежде и какие они теперь, в нынешние времена. Как у кого, но у Иты и Двойры дети не хуже прежних, даже тех, которые считались лучшими из лучших. Матери не нахвалятся своими отпрысками, и каждая хвалит дитя другой больше, чем свое собственное.
— Когда я в первый раз увидела в окно вашу Лизочку, у меня в глазах посветлело. Так сразу сердце и ёкнуло — вот она, суженая моего сына. Я хотела, чтобы она вошла в дом, но она постеснялась. — Двойра поворачивает голову к окну, словно надеется снова увидеть эту милую, симпатичную девушку, будущую сноху. — Когда она заходит к нам, в каждом уголке становится уютнее. Такая скромная, хорошая девушка.
— А ваш Ньома? — вторит ей в тон Ита. — Может ли мать желать себе лучшего сына, чем ваш Ньома?
Лишь по двум пунктам Ита ставит себя несколько выше по отношению к Двойре. Во-первых, свадьбу будут играть у нее в доме, а не у Двойры, и, во-вторых, молодые будут жить у нее, у Иты. Во всяком случае, первое время, потом видно будет. Если детям не придется по вкусу родительский дом, они подыщут себе другое жилье — получше.
Со дня на день, с минуты на минуту ждут матери радостного момента, когда появится взволнованная, счастливая парочка и скажет: «Благословите нас, дорогие родители, пожелайте нам счастья в нашей будущей совместной жизни. Мы женимся…»
Однако дети не приходят и не просят пожелать им счастья, вообще ничего не говорят, молчат; видимо, что-то мешает им. Может быть, между ними пробежала черная кошка? Сын Двойры молчит, и дочь Иты молчит, и матери приуныли, заметно поумолкли. О чем им говорить, если обо всем уже говорено столько раз, сказано-пересказано, только главного-то нет. Ита и Двойра даже стали с некоторых пор встречаться реже, а когда заходят одна к другой и посидят немного вместе, все чаще можно услышать вздох. Нет, упаси бог, надежды они не теряют, но к чему, спрашивается, эта проволочка, эта оттяжка?
Лиза вообще ничего не рассказывает матери, таит все в себе. Но разве Ита слепая? Не видит, что делается, ничего не замечает? Раньше Лиза проводила с Ньомой каждый свободный вечер, а в воскресенье они отправлялись на машине за город. По три раза в день звонили друг другу и договаривались о встречах. А теперь — молчок. Уже сколько воскресений девушка просиживает дома, одна в своей комнатке, за толстым словарем английского языка. Этот словарь весит, кажется, целый пуд.
Ита пробовала расспросить дочь, хоть чего-нибудь добиться от нее.
— Что же, Лизочка, все-таки произошло?
— Ты опять пристаешь, мама? Чего ты хочешь от меня? — сердилась Лиза. — Прошу тебя, оставь меня в покое со своими расспросами.
— Хорошо, Лизочка, я тебя оставлю в покое. Но ты спросила, чего я хочу? Чего хочет, чего может хотеть мать, дитя мое? Она хочет, чтобы ее единственная дочь была счастлива.
— А я и счастлива, мама! Кто тебе сказал, что я несчастлива?
— Дай бог, чтобы это действительно было так, но я что-то не вижу… Как поживает Ньома?
— Он поживает хорошо!
— Ты его видела?
— Я его видела. Разумеется, видела. И он был не один!
— С кем же? — Ита с нетерпением ожидала дальнейших признаний дочери.
— Не все равно тебе, мама, с кем? Сколько раз просила тебя… — И тут Лиза не выдержала, обняла мать и расплакалась.
Ита стала нежно гладить ее и между тем расспрашивала дальше:
— У Ньомы, упаси бог, есть еще кто-нибудь?
