— Мы могли быть счастливы…
— А разве теперь вы не счастливы? У вас, наверно, есть семья, есть дети.
— Ты могла бы быть моей женой и матерью моих детей. Ничего лучшего для себя я не желал бы.
Эти слова она и хотела от него услышать, и минута, когда она их услышала, была для нее одной из самых счастливых в жизни. Но все равно она не жалела, что осталась тогда в поселке.
— Вы же сами говорите… я была матерью для детей. Помните?
— Как не помнить. Старший парень, забыл, как его зовут…
— Мотл.
— Вот-вот, Мотл. Он еще хотел устроиться к нам коллектором.
— Он теперь живет в Горьком, инженер на заводе.
— А как остальные?
— Остальные… Они все получили высшее образование. Сестренка Этл в Роговске, Эстер — в Москве, Берл — конструктор на судостроительном заводе в Николаеве. Я одна осталась со своими девятью классами здесь, в этом просторном доме.
Она не любила вызывать жалость и сочувствие к себе, но тут почувствовала комок в горле, глаза ее повлажнели.
— Надолго вы сюда приехали?
— Нет, всего на пару дней. Собственно, я здесь проездом. Мне надо быть в Ново-Васютинске. Вашему Васютинску не повезло, нефти мы здесь не нашли.
— Если бы можно было только находить и ничего не терять, — заметила Дина. — Уезжаете когда?
— Завтра.
Она протянула руку на прощанье.
— Спокойной ночи, Михаил.
— Спокойной ночи, Дина… Мы еще увидимся.
— Конечно, увидимся…
Словно большое дерево, врос Иван Степанович в таежный Васютинск. Когда советская власть пришла сюда, на Север, Иван Степанович, тогда еще совсем юноша, стал первым председателем сельсовета, потом, когда Васютинск вырос, его выбрали председателем поссовета, а теперь в районном центре Иван Степанович является председателем райисполкома. Оставшись инвалидом в гражданскую, ходил тут на своих костылях, когда Васютинск утопал в болотной жиже, позже они постукивали по дощатому тротуару, а теперь и по асфальту. Центральная улица, на которой находится райисполком, заасфальтирована.
Дина Ленович тоже не новичок в поселке. Прошел не один десяток лет с тех пор, как она поселилась здесь и росла вместе с поселком. Вначале работала уборщицей, потом стала техническим секретарем, еще позже ее выдвинули в орготдел райисполкома. Ее штатная должность — инструктор орготдела. Помимо этой основной работы она является членом различных комиссий, имеет дело с разного рода жалобами, просьбами, ревизиями.
Приходит к ней мамаша с просьбой устроить ребенка в детский сад.
— Дина Григорьевна, я работаю на комбинате. Мне не на кого оставить Васятку… Все говорят, что у тебя доброе сердце…
— Сердце у меня, может, и доброе, но мест в детском саду нет.
— Маруси Фенякиной ребенка ты пристроила, для нее постаралась… А мне не хочешь помочь.
— Маруся Фенякина дольше стояла в очереди, да и условия у нее похуже.
— И соседке моей Фекле Терещенко ты тоже помогла. У той мать дома сидит. Есть кому присмотреть за Анюткой.
— Мать Терещенко уже третий месяц лежит, прикованная к постели. За ней самой уход нужен, как за ребенком. — Дина с трудом сдерживается, чтобы не повысить голос. Не нравится ей, когда выискивают несправедливость там, где все правильно.
Вытирая слезы, мамаша уходит. И вот она уже рассказывает людям, что Дина Григорьевна Ленович — самый черствый человек, каких поискать надо. Между тем, на следующий день с утра пораньше Дина бежит в оба васютинских детских сада узнать, не найдется ли все-таки местечко для ребенка. И на душе становится легче, если место находится.
Не раз и не два напоминает она о том, что надо завезти дрова вдове-солдатке, а если напоминания не помогают, сама идет на дровяной склад выяснить, что там делается. Здоровяк-мужчина уже распилил и сложил во дворе порядочный штабель дров, а тут ему прямо со склада везут еще один воз. Дина требует, чтобы воз повернули к дому вдовы. Заведующий складом охотно соглашается на это, лишь бы отвязаться от контролерши.
На профсоюзном собрании сотрудников исполкома Дина покритиковала завотделом народного образования и завотделом здравоохранения.
— Двадцать восьмого мая, — сказала она, — у Афанасия Терентьевича был приемный день. Пришли учителя, родители, а завотделом нет на месте. Куда-то ушел и даже не сказал, куда и насколько, когда придет.
Афанасий Терентьевич Корольков вытирал платочком стекла очков и улыбался. Такой открытой критики на большом общем собрании ему еще не приходилось слышать.
— Вы улыбаетесь, Афанасий Терентьевич… Разве то, что я говорю, не правда? — Она досконально знала, что делается в каждом отделе райисполкома.
— Терапевт Анна Тимофеевна Луженкова не отличается большой деликатностью по отношению к пациентам. Когда пожилая женщина пришла к ней и пожаловалась на здоровье, Луженкова спросила у нее: «А сколько вам лет?» — «Семьдесят». — «Так что же вы хотите? Чтобы в таком возрасте у вас ничего не болело?»
После таких «целительных» слов, услышанных от врача, старушка пошла к заведующей райздравотделом Жуковой, а та посоветовала ей не расстраиваться по пустякам, тогда и сердце болеть не будет. Луженковой она ни слова не сказала. Кто будет помнить о таких мелочах?
