«Я плохой брат, — укорял себя Мотл. — Сколько добра сделала Дина для меня, для Берла, для сестер. А мы совсем забыли про нее. Только один раз за десятки лет я побывал у нее в гостях. Все не хватает времени. Она же там одна-одинешенька, в этом заброшенном уголке. Когда подходит отпуск, которого ждешь целый год и имеешь на руках путевку в санаторий, пансионат, испытываешь такое счастье, мчишься к морю, к южному солнцу… Разве сменишь благодатный теплый юг на холодный Север?»
Подобно кучевым облакам за иллюминатором самолета, клубились у Мотла в голове воспоминания о различных годах его жизни. Скоро ему будет пятьдесят… Из Васютинска он уехал восемнадцатилетним юношей.
Мотл первым уехал из Васютинска. Тогда на высоком глинистом берегу реки Васютинки, на пристани, собралась вся их семья, чтобы проводить его в дорогу. Он направлялся на учебу в донецкий техникум. Почему так далеко, аж в Донбасс, когда техникумы есть и поближе — в Томске, Новосибирске или почти совсем рядом — в Колпашеве? Причина одна: Донецк — родной город, в нем он родился.
— Посмотри, что стало с нашим домом и кто там теперь живет. Вернемся мы туда или останемся здесь, но ты, Мотл, все равно поступай там, — наставляла его Дина, собирая в дорогу.
Дина отдала ему весь заработок, полученный ею накануне его отъезда.
— Мы здесь как-нибудь перебьемся. Через две недели я снова получу деньги…
В Донецке многие улицы зовутся «линии» — первая линия, вторая линия… Учитель математики Григорий Абрамович Ленович до войны жил со своей семьей на 13-й линии, где были маленькие домишки с крохотными двориками… Откуда ни посмотришь — виден террикон шахты.
Прибыв в Донецк, Мотл поехал к дому, который их семья покинула летом сорок первого. По всем признакам, чемодан, который он нес в руке, должен был стать намного легче, ибо от продуктов, находившихся в нем — буханки хлеба, лепешек, сырников, — не осталось и следа, все это было съедено за время долгого пути. Однако Мотлу казалось, что чемодан стал не легче, а тяжелее. Он поставил его у калитки «своего» двора. Женщина в сером платке стояла на верхней перекладине стремянки и белила переднюю стену дома. Судя по всему, работу эту она начала недавно. Возле ведра с известью прыгала, будто играя в «классы», девочка лет одиннадцати-двенадцати.
— Настя! — крикнула ей женщина с лестницы. — Возьми ведро в прихожей и ступай за водой. В доме нет ни капли воды!
Настя вошла в дом, а когда вышла обратно, увидела возле калитки незнакомого молодого человека. Говорят, пустое ведро — недобрая примета, но появление девочки с пустым ведром не вызвало у Мотла неприятного чувства, напротив, он почувствовал себя свободнее, увидев подле себя девочку с вымазанным известкой лицом и рыжими волосами, шевелившимися от слабого ветерка.
— Постой-ка, не беги так, — окликнул ее Мотл. — Ты живешь в этом дворе?
— Да, я тут живу. — Голубые глаза ее уставились на незнакомца.
Мотл, немного помолчав, сказал:
— Это мой дом.
— Твой дом? — девочка поставила ведро, распахнула калитку и пропела звенящим голоском, обрадованная возможностью поведать любопытную новость: — Бабуля, слезай с лесенки и иди сюда!
— Ты все еще не принесла воды? — женщина повернула голову к калитке, и Мотл увидел старое, морщинистое лицо. Такая же старая, морщинистая рука держала кисть.
— Слезай, бабуля! Ты послушай, что он говорит. Он говорит, будто мы живем в его доме. — Настя показала рукой на Мотла и на его чемодан, словно на одушевленный предмет, который тоже претендует на роль хозяина этого дома.
Мотла взяла досада: зачем с ходу выпалил, что это его дом? Еще и во двор не успел войти и сразу зашумел.
Старушка принялась осторожно спускаться с верхних ступенек, и чем ближе становилась последняя, нижняя ступенька, тем с большим любопытством глядела в сторону калитки, желая поскорее узнать, что там происходит.
Мотл поднял чемодан и вошел во двор. Настя, оставив ведро на улице, у ворот, вошла вслед за ним. Тем временем женщина уже спустилась с последней ступеньки лестницы.
— Он говорит, что это его дом, — повторила Настя.
— Его так его, — усмехнулась женщина. — Для чего же я тогда белю стену? — Крупицы известки на лице, казалось, тоже посмеиваются. — Ты кто?
— Я — Ленович, Мотл Ленович.
— А где твои мать, отец?
— Они умерли.
— Стало быть, ты остался один?
— Нет, у меня есть еще брат и три сестры.
— Где они живут?
— В Васютинске.
— В Васютинске? Где это?
— Далеко отсюда. На Севере.
— Так ты один сюда приехал?
— Пока что один. Собираюсь перевезти всю семью.
— Куда перевезти?
— Сюда, в Донецк, в наш дом.
— Вы раньше жили тут?
— Да. Отсюда во время войны эвакуировались.
Женщина смотрела на Мотла, и лицо ее выражало противоречивые чувства. Ей хотелось сказать этому парню, чтобы он уходил. В этом доме на законных правах живут новые жильцы, которым нет никакого дела до бывших его хозяев. Но было и другое чувство. Человек с дороги, наверняка устал, да и проголодался тоже. Как это можно не пригласить его зайти в горницу?
