Много народу тогда, второго мая, собралось в бытовке механического цеха. На застланном красным полотнищем столе стоял репродуктор, его сняли с верхней полки, чтобы сподручнее было отрегулировать, если, как это часто бывает, он вдруг забарахлит. Все взоры были устремлены на этот старый ящичек с черной тарелкой, рельефно выделявшейся из-под поблекшей ткани, в которую был задрапирован динамик. Все с нетерпением ждали, отсчитывали каждую минуту, жаждали поскорее услышать голос Левитана с сообщением о капитуляции Германии и окончании войны. Успели даже поговорить насчет того, сколько будет артиллерийских залпов салюта, сошлись на сотне — не меньше. А по радио как ни в чем не бывало пока что передавали музыкальную программу. Когда музыка наконец прекратилась, все затаили дыхание, только слышен был приглушенный, подобно далекому водопаду, грохот машинного зала, находящегося внизу, под бытовкой, и шум репродуктора, воспринимавшийся всеми как подготовка к чрезвычайно важному и торжественному событию, о котором сейчас будет сообщено.
«Говорит областное радио, — объявил наконец диктор своим энергичным, бодрым голосом. — Начинаем очередную передачу из цикла «Советы огородникам. Как нужно сажать картофель».
В одно мгновение красный уголок опустел. Даже председатель огородной комиссии Рогозин слетел с лестницы на всех парах. Заведующий ОРСом Наум Маркович Дубинский, поторопившийся зарезать двух коров, помчался в столовую дать указание, чтобы покамест подождали с праздничным обедом… За столиком у репродуктора осталась сидеть лишь заведующая красным уголком — женщина, которая оживала только тогда, когда видела вокруг себя людей. Сидеть в уютном, чистом красном уголке, когда он пустует, — а, по правде говоря, это бывало весьма часто, — было мучением.
Лев Борисович до сих пор не может простить себе, что проспал историческую минуту и не услышал, когда было объявлено о капитуляции Германии. Девятого мая утром его разбудил сосед, которого в общежитии звали «божьим человеком» — он по утрам молился. Обычно молился второпях, поглядывая на свою «луковицу», а в то утро забыл про время и, как видно, не замечал, что толкает соседнюю койку. Разбуженный этими толчками, Лев Борисович быстро оделся и вышел на балкон. Узкое свободное пространство между домом, где он жил, и домами напротив через дорогу, что вела от поселка в город, было полно народу. Жители «семейных» корпусов смешались с молодежью холостяцких общежитий.
Как всегда, ровно в семь часов прогудел третий гудок. Заводской гудок не отличается богатым регистром — это мощный бас, который можно чуть ли не ощутить руками, так густо и низко стелется он над землей. К заводским проходным шли рабочие первой смены и второй, третья смена еще вообще не успела уйти с завода. Шли домашние хозяйки и иждивенцы, получающие четыреста граммов хлеба в день, и дети-школьники, матери с детьми, которых они вели за руку, и матери с малютками — они несли их на руках. Начальник бюро пропусков Валентина Даниловна Гончаренко — женщина с сердитым лицом и мужским басом — со всеми целовалась, совсем забыв о своих обязанностях. Когда она о них вспомнила, уже вся «неорганизованная» масса была на территории завода.
На общезаводском митинге ребята из ремесленного училища бросали вверх свои кепчонки с блестящими козырьками, а взрослые вытирали слезы радости и горя. У Льва Борисовича больно сжималось сердце. Ни на минуту он не забывал о горькой участи Сабины и их сына…
Молдаванин Халабуда, имеющий две профессии — медника-жестянщика и музыканта, занял свое постоянное место на скамеечке около женского общежития уже с самого утра и играл «Очи черные», «Огонек», «Катюшу» и еще какие-то собственные сочинения.
Обычно под его музыку танцует лишь молодежь, парни и девчата поднимают пыль столбом, стучат каблуками, благо у большинства они деревянные. Теперь явились на пятачок и люди постарше, даже совсем старики, которые далеко не всегда бывали в восторге от Халабуды и были бы рады, если бы он со своим баяном садился подальше от их окон. Танцевал даже седой кассир Тейтлбойм со своей маленькой худенькой женой.
Оказалось, она отличная плясунья… Ах, как эта маленькая женщина в своих матерчатых туфельках танцевала вместе с шестнадцатилетними девчонками!
В последующие дни после работы в просторной приемной директора завода было полно посетителей. Старый кожаный диван и все стулья были заняты, люди сидели на подоконниках, стояли у приоткрытой двери, окружали канцелярский столик, на котором лежал длинный список желающих попасть на прием. Многие хотели пойти в отпуск, эвакуированные, мечтали поскорее вернуться домой, посмотреть собственными глазами, что и кто там есть, начать жизнь сызнова.
В погожий летний день к большим воротам, где заводская железнодорожная ветка соединяется с Великой сибирской магистралью, подкатили два вагона и забрали изрядное количество пассажиров вместе с их скромными пожитками.
