Увидев на пороге Анатолия Даниловича — заснеженного, с поднятым воротником и с тем выражением явного удовольствия на лице, какое бывает у человека, который наконец нашел дом, где его давно ждут, Лев Борисович испытал даже угрызение совести, почувствовал себя виноватым перед ним. Если человек пришел поздно вечером, значит, ему необходимо было прийти, как же можно не принять его, не посидеть с ним, хоть немного не побеседовать? Между тем, Райский уже снял с головы ондатровую ушанку, подержал ее немного в руках, давая возможность Льву Борисовичу полюбоваться ею, затем снял пальто. Лев Борисович не пригласил его в кабинет, а повел в гостиную на первом этаже. Здесь тоже было очень удобно — тепло, светло. Они сели в низкие глубокие кресла за треугольным журнальным столиком. Гость извлек из своего портфеля большую бутылку кубинского рома.
— Совсем лишнее, — покосился Лев Борисович на бутылку. — Я не пью.
— И я не пью, но ради такого случая… Тот, кто пьет кубинский ром, совершает, можно сказать, сразу два благодеяния — он помогает Кубе реализовать ее продукцию и помогает самому себе. Это целебнейший напиток, и, заметьте, данный животворный сосуд проделал многие тысячи километров для того, чтобы мы его с вами сегодня распили! — Лицо Райского выражало полное, искреннее удовлетворение оттого, что он имеет возможность так хорошо угостить старого доброго приятеля.
— Прекрасно! Чудесно! — эти восторженные возгласы относились уже не к бутылке рома. Сидя за столиком, Райский стал осматривать комнату, потом, поднявшись, постоял немного у окна, пытаясь в ночной темноте разглядеть открывающийся за домом пейзаж. — Должен признаться, — заметил он и, как обычно в последнее время при встрече со старыми знакомыми, принял вид кающегося грешника, — когда впервые пошли разговоры о строительстве вашего городка, о том, что изъявили желание поехать сюда из Москвы и Ленинграда крупные ученые, которых я лично хорошо знаю, мне подумалось: а я-то считал их умными людьми. Теперь вижу, что они действительно умницы. Здесь прямо рай для ученых.
— Над чем вы сейчас работаете? — сухо прервал Лев Борисович восторженно настроенного гостя.
— Виноват, — поспешно отозвался Райский, — совсем забыл, что мы не виделись с вами целую вечность. Я ведь вернулся к нашим общим прежним исследованиям. Можно сказать, я снова обрел себя, и меня чрезвычайно радует, что мы сможем вновь быть полезными друг другу, я бы смог помочь вам…
Льву Борисовичу потребовалось сделать немалое усилие над собой, чтобы при этих возмутивших его словах не вскочить с кресла. Наглость, бесстыдство этого субъекта не знают предела. Он, Лев Борисович, посвятил, можно сказать, всю свою жизнь проблеме непрерывности сталеплавления, в раздумьях и трудах над нею состарился и поседел, ради нее бросил жену, квартиру, Москву, переехал сюда с коллективом сотрудников, которые так же, как и он, живут этой проблемой, и вот появляется человек, который некогда так низко, гнусно выступил против него, пытался опорочить его и дело его жизни, и предлагает ему свою помощь. Какой он помощник? Кто нуждается в его помощи?
— Нам ничего не нужно, мы все имеем на месте, — Лев Борисович едва сдерживал свое негодование.
— И все же смею надеяться, что смогу быть полезным. Не примите эти слова за легкомыслие и назойливость с моей стороны. Но, как вам известно, одно время мне приходилось работать в так называемой административно-организационной сфере… Давайте сначала пропустим по рюмочке… Прошу вас… Не пожалеете, чудный напиток.
Он так настаивал, что Льву Борисовичу пришлось принести две рюмки. Не тревожа домработницу, он поискал закуску, нашел колбасу, сыр.
— Люблю холостяцкую пирушку, не променяю ее на изысканнейший банкет! — воскликнул Анатолий Данилович.
Они выпили по рюмке рома, действительно оказавшегося недурным.
— Вы поступили умнее меня, не прервав ни на один день работу, которую мы когда-то начинали вместе. — Райский говорил немного быстрее, чем обычно, будто опасался, что его перебьют, не дав высказаться до конца. — Но, как говорится, нет худа без добра, возможно, кое в чем другом я приобрел немного больше опыта и поэтому осмелюсь дать вам… некоторые советы. Если, уж быть совсем откровенным, я хочу искупить старую вину перед вами… Да, да, я признаю свою вину. Человек живет не вечно, и раньше или позже он должен сознаться в своих былых грехах. Говорю это со всей искренностью и с самыми лучшими намерениями. Всем сердцем я желаю вам успеха, вы его честнейшим образом заслужили. Именно поэтому мне бы хотелось предостеречь вас от возможных неприятностей. Ваши многолетние старания, напряженная работа, бессонные ночи могут пропасть даром, как говорится — ни за понюшку табаку. — Здесь Райский выдержал более длительную паузу, затем спросил: — Вы, разумеется, слышали об опытах в Харькове, они весьма схожи с вашими, там конструируют такую же печь…
— Что-то слышал, — ответил Лев Борисович, не имея ни малейшей охоты углубляться в долгий разговор.
— Смотрите же, чтобы харьковчане раньше вас не заполучили патент.
