— Это меня не тревожит, не думаю пока что о патентах, — отпарировал Лев Борисович, желая покончить с непрошеными советами и разъяснениями.
— В таком случае, если Харьков вас не интересует и вам это безразлично, — продолжал невозмутимо Райский, — я назову вам еще одно место, где работают в том же направлении, над этой же проблемой и, по всей видимости, с большим успехом. Открою вам секрет, ставший мне известным из верных источников. В недалеком будущем в информационном бюллетене зарубежных новинок появится полная схема сталеплавильной печи непрерывного действия.
— Вот как? Вы заинтриговали меня, Анатолий Данилович.
— Нет, если отбросить мое давнишнее неудачное выступление, о котором сожалею и каюсь, я был и остался вашим искренним, настоящим другом… У вас, кажется, есть брат в Америке?
— Я вижу, вы неплохо знаете мою анкету.
— Поймите меня правильно, Лев Борисович. Теперь уже действительно не то время, но все-таки… Если вы полагаете, что сейчас нет охотников толковать любое обстоятельство и ситуацию на свой лад, то глубоко ошибаетесь.
— Короче, мне непонятно, к чему вы мне это говорите?
— Я хочу вам теперь сказать то, что другие могут сказать потом… Ваш брат гостил у вас… Это факт, и все это знают. Сумеете ли вы доказать, что новинка, изготовленная в Штатах и почти как две капли воды схожая с вашей, сибирской… ну, что вы здесь не приложили руку… Поймите меня правильно. Америка — не Харьков…
Рюмка рому, от которой Льву Борисовичу прежде слегка ударило в голову, теперь снова дала себя почувствовать, и заметно сильнее, будто он еще выпил, и уже не рюмку, а целый стакан. Жаром полыхнуло в лицо, в грудь.
— Не тревожьтесь обо мне! — тяжело поднялся он с кресла и стал вплотную, лицом к лицу с Анатолием Даниловичем.
Однако тот не растерялся.
— Я бы, Лев Борисович, не завел разговора об этом, но вы ни в коем случае не должны допустить, чтобы вас обогнали. Проблема, над которой вы трудитесь, дорога и мне, очень дорога. Я совершил против себя преступление — иначе не назовешь то, что я оставил тогда, пусть даже не насовсем, а только на некоторое время, свой главный научный поиск, но я сознаюсь в этом, я каюсь, грешен, а к человеку, осознавшему свою вину, нужно быть снисходительным, простить его… Не так ли? Мне еще хочется сделать что-то существенное, такое, что остается навсегда… На кафедре, в институте, где теперь работаю, я опять занимаюсь тем, что тогда оставил… Кое-что уже успел… Создана маленькая лаборатория. Мои студенты будут проходить практику на металлургическом заводе, где строится ваша печь, будем работать рука об руку… — Райский торопливо вынул из портфеля синюю папку, развязал ее и разложил на столике чертежи. — Прошу вас, коллега, взглянуть. Я специально для этого прилетел сюда, чтобы вы посмотрели.
Увидев чертежи, имеющие прямое отношение к его печи, Лев Борисович не мог не посмотреть их, а заметив в одном что-то новое, интересное, даже опять сел за столик, правда все еще нахохлившийся, с неунявшейся досадой, углубился в небольшой чертеж. При всей своей неприязни, антипатии к этому человеку, он вынужден был отдать ему должное. В конструкцию печи Льва Борисовича Райский внес два-три полезных изменения, очень небольших, незначительных, но ведь каждая удачная находка, пусть даже самая мелкая, содействующая улучшению, усовершенствованию агрегата, заслуживает того, чтобы быть использованной, нельзя от нее высокомерно отмахиваться.
После того как Лев Борисович довольно внимательно просмотрел чертежи, между ним и Райским завязался разговор, касающийся лишь устройства печи, и чем больше они углублялись в эту тему, обстоятельно детализируя и разбирая ее, Ханин тем больше успокаивался, уже почти забыв о неприязни к Райскому. Без всякой зависти он подумал, что ему, Льву Борисовичу, все удается с трудом, с издержками и потерями, а у Райского все получается намного легче, чем у него. Вдобавок Райский обладает организаторскими способностями, которыми Лев Борисович уж наверняка не отличается в такой мере. Райского действительно никто не обгонит, наоборот, он обгонит других.
— Давно вы снова начали работать в этом направлении? — поинтересовался Лев Борисович.
— С перерывами, в сущности, занимался все время, но я ведь один, у меня одни юнцы, студенты. Моя мечта, чтобы мы снова работали вместе, не параллельно, а именно вместе, сообща.
— Вы хотите включиться в нашу лабораторию?
— Хотя бы на вторых ролях, — ответил Райский с мягкой заискивающей улыбкой.
Эта льстивая, вкрадчивая улыбка снова вывела Льва Борисовича из себя. Вновь вскипела досада, и все то, о чем он в последние минуты забыл или хотел, готов был забыть, теперь с новой силой вспомнилось и возмутило его.
— Самое успешное и самое счастливое решение всех проблем и вопросов, крупных и мелких, только тогда имеет действительную цену и значимость, если осуществляется чистыми руками, с чистой совестью, — сказал Ханин, будто размышляя вслух.
— Не понял вас, — встрепенулся Райский. — Что вы этим хотите сказать?..
